«Манифест коммунистической партии» в русских переводах

Прейс И. И. Журнал Вестник РАН, 1948, № 2.

Столетие «Манифеста Коммунистической партии» — это столетний путь научного коммунизма, революционного марксистского мировоззрения. «В этом произведении, — говорит Ленин, — с гениальной ясностью и яркостью обрисовано новое миросозерцание, последовательный материализм, охватывающий и область социальной жизни, диалектика, как наиболее всестороннее и глубокое учение о развитии, теория классовой борьбы и всемирно-исторической революционной роли пролетариата, творца нового, коммунистического общества»^[1]. Последовательный философский материализм, диалектика, теория классовой борьбы и учение о всемирно-исторической роли пролетариата неразрывно связаны друг с другом в этом величайшем документе научного коммунизма. Идея диктатуры пролетариата с неумолимой последовательностью, с логической необходимостью вырастает здесь перед нами как неизбежный, вывод из всего учения о классовой борьбе, построенного на незыблемом фундаменте исторического материализма.

Революционная теория и революционная практика, строгий научный анализ и подлинно революционная страсть здесь дополняют и обогащают друг друга, составляя одно нераздельное целое. Весь «Манифест», его теоретические положения, его боевые лозунги проникнуты одной общей великой целью — разрушить общественный строй, покоящийся на эксплуатации, и построить новое, коммунистическое общество. «...Маркс и Энгельс, — говорит товарищ Сталин, — являются не просто родоначальниками какой-либо философской „школы“ — они живые вожди живого пролетарского движения, которое растёт и крепнет с каждым днём»^[2]. В «Коммунистическом Манифесте» раскрывается принципиально новое философское мировоззрение, качественно отличающееся от всей предшествующей философии.

Новым является и самый язык «Манифеста». В каждом слове «Манифеста» мы слышим революционный пафос, несокрушимую уверенность в конечной победе коммунизма, пламенный призыв к пролетариям всего мира, и вместе с тем — гневный сарказм, бичующий господствующие классы с их гнилой и лицемерной моралью.

«Коммунистический Манифест», по выражению Ленина, обошел весь мир. Он переведен на множество языков.

Но перевод «Манифеста» — это не перевод в обычном смысле слова. Отобразить в переводе качественно новое содержание «Манифеста» и его качественно новый язык— это дело величайшей трудности. «Переводить «Манифест» дьявольски трудно», — писал Энгельс к Зорге в июне 1883 года^[3].

Совершенно очевидно, что с этой трудностью могли — в той или иной степени — справляться только те, для кого дело Маркса и Энгельса было кровным, жизненным делом, для кого «Манифест» был руководством к действию, программой революционной борьбы пролетариата.

На каждой новой стадии развития пролетарской борьбы раскрывались и новые стороны в неисчерпаемом содержании «Манифеста», становилось все глубже понимание его идей. И вместе с этим становились все более точными и строгими формулировки в переводах «Манифеста».

Но история этих переводов «Манифеста» показывает нам также и то, как часто скрытые и открытые враги пролетариата пытались использовать «Манифест» в своих целях, искажая прямой и ясный смысл его формулировок. Борьба за чистоту перевода «Манифеста» — это борьба за чистоту программы революционного пролетариата.

С особенной яркостью неразрывная связь между историей переводов «Манифеста» и революционной борьбой пролетариата проявилась в России, где великие идеи Маркса и Энгельса получили свое дальнейшее развитие в трудах Ленина и Сталина. Вопрос о подлинном смысле той или иной формулировки «Манифеста», о точном переводе ее на русский язык приобретал здесь глубоко принципиальный политический характер. В истории русских переводов «Манифеста» ярко отразилась острая партийная борьба за чистоту революционного марксистского мировоззрения.

В Советском Союзе идеи «Манифеста» были подтверждены, проверены всей практикой социалистического строительства, руководимого Лениным и Сталиным. В СССР, в стране победившего социализма, вопрос о строго научном, совершенно точном переводе «Манифеста» приобрел особенное, качественно новое значение.

Показать на материале русских переводов «Манифеста» основные этапы борьбы за революционное его понимание, проследить эту борьбу в истории его русских переводов — и составляет задачу настоящей статьи.

Первый русский перевод «Манифеста», сделанный Бакуниным (перевод этот вышел в 1869 году^[4], в Женеве, где он был напечатан в типографии «Колокола»), служит яркой иллюстрацией того положения, что общность взглядов у автора и переводчика, единство их мировоззрения является необходимым условием правильности и точности перевода. Бакунинское издание, от начала до конца, показывает, во что превращается перевод, когда взгляды автора остаются совершенно чуждыми переводчику, когда этот последний относится к мировоззрению, развиваемому автором, с явной или скрытой враждой.

Бакунину все чуждо в «Манифесте»: величественное материалистическое мировоззрение, лежащее в основе «Манифеста», теория классовой борьбы и всемирно-исторической роли пролетариата, учение о пролетариате как о единственном, последовательно революционном классе. Бакунину чужд и самый дух «Манифеста», в котором подлинно революционный пафос и глубочайшее научное постижение социальной жизни неразрывно связаны друг с другом. Неудивительно, что основные положения «Манифеста», отразившись в кривом зеркале бакунинского перевода, изменились до неузнаваемости.

Бакунин оказался не в состоянии найти в русском языке те слова и словосочетания, которые могли бы, хоть в какой-нибудь степени, отразить великое богатство идей «Манифеста». Он оказался совершенно беспомощным в подборе соответствующих терминов для таких понятий «Манифеста», как «Produktionsverhältnisse», «Eigentumsverhältnisse», «materielle Lebensbedingungen». Для понятия «Produktionsverhältnisse» Бакунин пользуется термином «условия производства». От Бакунина и ведет свое начало этот ошибочный термин, в котором основной смысл понятия «Produktionsverhältnisse» совершенно затемнен. В то время, как этот термин у Маркса и Энгельса выражает отношения между людьми в общественном процессе производства, бакунинский термин охватывает все, что хоть как-нибудь связано с производством. В «Манифесте» мы имеем здесь точный, строго научный термин, в переводе же Бакунина — нечто совершенно расплывчатое и бесформенное.

Еще хуже обстоит дело у Бакунина с термином «Eigentumsverhältnisse», который он переводит как «условия собственности». Если термин «условия производства» имеет хоть какой-то смысл, то термин «условия собственности» лишен всякого смысла. Бакунин, как бы чувствуя бессмысленность этого последнего термина, заменяет его местами другим — «экономические условия». Но этим же термином он пользуется в ряде мест и для передачи понятия «Produktionsverhältnisse». Таким образом, два различных понятия «Манифеста» переводятся Бакуниным с помощью одного и того же термина.

Но и этим не ограничивается терминологический произвол у Бакунина. Термином «экономические условия» он переводит также и понятие «materielle Lebensbedingungen». Для трех различных понятий «Манифеста» в бакунинском лексиконе оказался один единственный термин. Так обеднено и, вместе с тем, и искажено в бакунинской передаче идейное содержание «Манифеста».

Чтобы найти выход из этого тупика, Бакунин пробует варьировать свои термины. В ряде мест он для перевода «materielle Lebensbedingungen» пользуется термином: «экономические условия быта». Бакунин вводит в свой перевод термин, который противоречит всему духу «Манифеста».

Слово «быт» встречается неоднократно у Бакунина и в других еще сочетаниях. Так, «agrarische Revolution» Бакунин переводит: «радикальное изменение условий быта сельского населения». В этом громоздком выражении, в котором столько лишних слов, нет, однако, главного: нет слова «революция».

Совершенно искажены в бакунинской передаче те положения «Манифеста», в которых раскрывается глубокое содержание теории классов и классовой борьбы. Достаточно указать на то, что «Klasse» он переводит как «сословие», a «Klassenkämpfe» — как «сословная борьба» или даже — «междусословная вражда». В соответствии с этим, первая фраза «Манифеста» в бакунинском переводе выглядит так: «История общества до сих пор была историей сословной борьбы».

Эти бакунинские формулировки с полной ясностью говорят о том, что было бы совершенно неправильно причину терминологической беспомощности Бакунина сводить к одной только неразработанности русской научной терминологии в то время. Если Бакунин еще не знал, как показывает его перевод «Манифеста», терминов «наемный труд», «заработная плата», «разделение труда» («Lohnarbeit» он переводит словами «задельный труд», «Arbeitslohn» — словами «задельная плата» или «рабочая плата», «Teilung der Arbeit» — словами «деление работы»), то ведь слово «класс» существовало уже в русском языке, — более того, оно встречается у самого Бакунина. И все же Бакунин, вместо слов «борьба классов», изобретает такую формулировку, как «междусословная вражда», в которой бесследно исчез смысл термина «Klassenkämpfe». Значит, причина была не в том, что русская научная терминология не была еще разработана, а в том, что все мировоззрение «Манифеста» было Бакунину совершенно чуждо.

Еще более грубому извращению подверглись в бакунинской передаче те положения «Манифеста», в которых развивается теория революционного пролетарского движения, завершающегося диктатурой пролетариата. «Борьба пролетариев различных наций» превратилась у Бакунина в «различные национальные столкновения пролетариев», «организация пролетариата в класс» отразилась в бакунинской передаче как «организация пролетариата в сословие», а «превращение пролетариата в господствующий класс» — как превращение его в господствующее сословие.

В результате у Бакунина получалась совершенно чудовищная формулировка основной идеи «Манифеста», идеи диктатуры пролетариата: «Если в борьбе с буржуазией пролетариат и должен необходимо организоваться в сословие, завоевать себе революцией право на господство, и в качестве господствующего сословия насильственно уничтожить существующие условия производства, то с существованием этих условий он уничтожит и существующие условия междусословных различий и тем подорвет свое господство, как сословия».

Неслучайно появился в этой нелепой формулировке и термин «право на господство» («...durch eine Revolution sich zur herrschenden Klasse macht» Бакунин переводит: «должен... завоевать себе революцией право на господство»). Бакунин, объявивший «войну» государству, мыслит, однако, в категориях государства и права, и это наложило свою печать на его перевод «Манифеста». Так, «Aufhebung der Eigentumsverhäitnisse» (в контексте фразы: «уничтожение ранее существовавших отношений собственности не является чем-то присущим исключительно коммунизму») он переводит как «уничтожение права собственности».

Отразилась в бакунинском переводе и его заговорщическая концепция. Бакунин враждебно относится к идее планомерной, организованной классовой борьбы пролетариата. Характерно, что лозунг: «Proletarier alter Länder, vereinigt euch!» он переводит: «Пролетарии всех стран, соединитесь!» Процесс объединения пролетариата Бакунин представлял себе как однократное, молниеносное действие.

Классовая сущность пролетарского движения — для Бакунина книга за семью печатями. Достаточно указать хотя бы на то, что понятие «собственного классового интереса пролетариата» у Бакунина выражено словами: «личный, сословный интерес». Бакунин вложил в термины «Манифеста» прямо противоположный им смысл.

Но наибольшим извращением идей Маркса и Энгельса является бакунинский перевод положения «Манифеста» о завоевании политической власти пролетариатом. В переводе Бакунина это положение гласит: «завоевание политической власти через посредство пролетариата». Пролетариат рассматривается Бакуниным как орудие в руках группки вожаков. Идея диктатуры пролетариата окрашивается у Бакунина в Цвет его собственной «концепции», приобретает черты диктатуры заговорщиков.

Подоплека бакунинского перевода не вызывала ни малейших сомнений у Маркса и Энгельса. В своей работе «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих» они указывают, что Бакунин стремится использовать «Манифест» в своих целях, стремится своим переводом вызвать доверие к собственным планам, но что он «в то же время устами Альянса стран Запада провозглашает этот „Манифест“ архиеретическим произведением».

Все это приводит к выводу, что с перевода Бакунина нельзя, строго говоря, вести летосчисление русских переводов «Манифеста». В 1870 году настоящего, серьезного перевода «Манифеста» на русский язык еще не было.

Спустя двенадцать лет после появления в печати бакунинского перевода был издан в 1882 году «Русской социально-революционной библиотекой» в Женеве перевод «Манифеста», сделанный Г. В. Плехановым. Специально для этого издания Марксом и Энгельсом было написано предисловие. Вспоминая в этом предисловии о первом русском издании «Манифеста» в бакунинском переводе, Маркс и Энгельс пишут: «В то время русское издание „Манифеста“ могло казаться на Западе не более как литературным курьезом. В настоящее время такой взгляд был бы уже невозможен». Маркс и Энгельс возлагают большие надежды на революционное движение, начавшееся в России. В период революции 1848—1849 годов европейская буржуазия видела в русском царизме единственное спасение против пролетариата, только что пробудившегося к жизни. «Царя провозгласили, — пишут Маркс и Энгельс, — главой европейской реакции. Теперь он — содержащийся в Гатчине военнопленный революции, и Россия представляет собою передовой отряд революционного движения в Европе».

С появлением плехановского перевода русский читатель впервые получил — вместо неуклюжих, режущих слух, формулировок Бакунина — яркий, проникнутый, подлинной страстью перевод «Манифеста». Ряд положений в «Манифесте» был сформулирован Плехановым с большой силой, в которой слышится пафос подлинника.

«Коммунисты считают позорным скрывать свои воззрения и намерения», — читаем мы в плехановском переводе.— «Они открыто объявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь посредством насильственного ниспровержения всего современного общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед коммунистической революцией. Пролетарии ничего не могут в ней потерять, кроме своих цепей. Приобретут же они целый мир».

Плеханов находит необходимые краски и для того, чтобы отобразить ту яркую характеристику буржуазии, которую дает «Манифест»: «Всюду, где она достигла господства, буржуазия разрушила все старые, патриархально-идиллические отношения. Она безжалостно разорвала пестрые феодальные нити, связывавшие человека с его повелителями, и не оставила между людьми никакой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“. В холодной воде эгоистического расчета потопила она порывы набожной мечтательности, рыцарского воодушевления и мещанской сентиментальности».

Правда, в плехановском переводе «Манифеста» то здесь, то там еще дает себя знать неразработанность русской экономической и социально-политической терминологии в этот период: мы встречаем еще местами у Плеханова термины: «излишнее производство», «работник», «рабочая плата» — вместо терминов: «перепроизводство», «рабочий», «заработная плата». Но эта неразработанность терминологии не мешает Плеханову находить в русском языке полновесные слова для передачи содержания «Манифеста».

Чем же объясняется эта удача плехановского перевода, высоко оцененного Энгельсом? Она объясняется не только литературны мастерством его автора, но всем его отношением к «Манифесту», общей политической целеустремленностью его перевода. Вспоминая этот период, Плеханов впоследствии писал: «Лично о себе могу сказать, что чтение „Коммунистического Манифеста“ составляет эпоху в моей жизни. Я был вдохновлен „Манифестом“ и тотчас же решил перевести его на русский язык».

О великом значении «Манифеста» Плеханов пишет в предисловии к своему переводу: «„Манифест“ открывает новую эпоху в истории социалистической и экономической литературы — эпоху беспощадной критики современных отношений труда к капиталу и, чуждого всяких утопий, научного обоснования социализма».

Плеханов подчеркивает огромное значение «Манифеста» для революционного движения в России. «Издание русского перевода «Манифеста Коммунистической партии», — читаем мы в предисловии Плеханова, — не только полезно, но и необходимо теперь, когда русское социалистическое движение окончательно уже выступило на путь открытой борьбы абсолютизмом...» Сознание великой революционной роли «Манифеста» и помогло Плеханову в работе над переводом.

Однако перевод Плеханова неровен. Наряду с мастерски переведенными страницами мы встречаем у него и такие формулировки, которые только приблизительно передают смысл и характер подлинника. Мы местами встречаем у Плеханова отдельные термины и даже целые фразы, которые — в той или иной степени — воспроизводят перевод Бакунина. И это вносит в плехановский текст определенную двойственность.

Характерно, что Плеханов не подверг бакунинский перевод строгой, суровой критике, которая абсолютно необходима была в самом начале работы над новым изданием «Манифеста». О бакунинском переводе Плеханов писал в предисловии к изданию 1882 г.: «В перевод этот закралось, как нам кажется, несколько неточностей, мешавших правильному пониманию мыслей авторов». Эта фраза с полной ясностью говорит о том, что Плеханов чрезмерно снисходительно отнесся к бакунинскому переводу. Он называет «неточностями» то, что на самом деле являлось искажением идей Маркса и Энгельса. Недостаточно критическим отношением Плеханова к бакунинскому переводу и объясняются следы влияния этого перевода, встречающиеся то здесь, то там в издании 1882 года. Влияние Бакунина особенно заметно в самом начале плехановского перевода.

Термин «Klassengegensätze» Плеханов в одном месте переводит как «различие классов», в другом — как «различие общественных положений». В этой последней формулировке почти ничего не осталось чеканного, строго научного понятия «классовых противоречий».

Обращаясь к бакунинскому переводу, мы видим, что Бакунин, в передаче соответствующих фраз «Манифеста», также пользуется словом «различие». Правда, между формулировкой Плеханова и формулировкой Бакунина — существенная разница: Плеханов говорит о «различии классов», Бакунин — о «различии сословий». И все же в плехановской формулировке видны следы влияния бакунинского перевода: бакунинский термин не заменен в данном случае у Плеханова другим, а только частично исправлен.

Однако в процессе работы над «Манифестом», по мере углубления в его идеи, Плеханов все больше освобождался из-под влияния Бакунина. Мы видим, как он преодолевает бакунинские формулировки, отбрасывает его термины.

Тем не менее, в передаче одного из основных понятий «Манифеста» — понятия «производственных отношений» («Produktionsverhältnisse») — Плеханову не удалось преодолеть бакунинскую традицию. Вслед за Бакуниным он переводит «Produktionsverhältnisse» термином «условия производства» — термином, в котором совершенно затемнено то качественно новое и принципиально важное, что содержится в марксистском понятии «производственных отношений».

Местами Плеханов чувствует неудовлетворительность термина «условия производства» и заменяет его термином «организация производства». Но оба термина мирно уживаются у Плеханова порой в пределах одной и той же фразы. И это оперирование двумя различными терминами для выражения одного и того же понятия затрудняет читателю в ряде случаев правильное понимание всей связи идей в «Манифесте».

Термин «организация производства» так же неудачен, как и термин «условия производства». Когда мы читаем у Плеханова: «Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянных переворотов в орудиях производства, в его организации», то кажется, будто речь идет об организации процесса производства в техническом смысле слова. Между тем, в подлиннике говорится: «Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений...» («Die Bourgeoisie kann nicht existieren, ohne die Produktionsinstrumente, also die Produktionsverhältnisse... fortwährend zu revolutionieren»). Понятие «производственных отношений», зависимость их движения от движения производительных сил — эти существенно важные понятия, в которых проявилось принципиально новое понимание общественного процесса, — не нашли своего отражения в плехановской передаче.

Не нашел Плеханов соответствующих терминов для перевода и других весьма важных понятий в «Манифесте»: «Produktionsweise» («способ производства») и «Aneignungsweise» («способ присвоения»). Термин «способ производства», правда, Плеханову известен, но он пользуется этим термином только во множественном числе. Плеханов всюду пишет: «способы производства», и из-за этого, на первый взгляд, несущественного обстоятельства меняется смысл термина, — он теряет свой социологический характер. Когда мы у Плеханова читаем: «Буржуазия ...заставляет все нации принять буржуазные способы производства», то можно подумать, что речь идет не об определенной социально-экономической формации, а о различных «способах производства» в технологическом смысле слова.

Еще неудачнее перевод термина «Aneignungsweise». Плеханов переводит его как «способ приобретения имущества», вместо того, чтобы переводить его как «способ присвоения». Социально-экономическому понятию придается в этом переводе неуместный юридический оттенок. С особенной ясностью видна неудовлетворительность этого термина в следующем контексте у Плеханова: «Пролетарии... уничтожат свой собственный, а вместе с тем и все современные способы приобретения имущества». Термин «способ приобретения имущества» не вяжется с представлением о пролетарии, лишенном собственности.

Основные историко-материалистические положения «Манифеста» не получили, таким образом, в плехановском переводе ясного и точного выражения. Недостаточно отражена в этом переводе и диалектика общественного развития, которая раскрыта в «Манифесте» с такой глубиной и силой. Так, у Плеханова мы читаем: «Жизненные условия старого общества уже теперь совершенно не существуют для пролетариата». Между тем, в «Манифесте» говорится: «Жизненные условия старого общества уже уничтожены в жизненных условиях пролетариата» («Die Lebensbedingungen der alten Gesellschaft sind schon vernichtet in den Lebensbedingungen des Proletariats»). Глубокий диалектический смысл этого положения «Манифеста» не передан у Плеханова.

Не отражен в плехановском переводе и диалектический, внутренне-противоречивый характер того воздействия, которое оказывают на процесс развития пролетариата все усиливающиеся «столкновения внутри старого общества» («Kollisionen der alten Gesellschaft», у Плеханова — «несогласия внутри старого общества»). Ведя борьбу против зарубежных стран, против аристократии и т. д., буржуазия вынуждена обращаться к пролетариату, вовлекая его, таким образом, в политическое движение. «Она, следовательно, передает сама пролетариату элементы своего собственного образования...» («Sie selbst führt also dem Proletariat ihre eigenen Bildungselemente... zu»). У Плеханова эта фраза переведена: «Она сообщает, таким образом, пролетариату свое политическое воспитание». Совершенно очевидно, что ни о каком политическом воспитании, которое буржуазия сообщает пролетариату, в «Манифесте» нет и речи.

Достаточно сопоставить плехановскую формулировку с тем, как Ленин передает смысл соответствующей фразы в «Манифесте», хотя и не цитирует ее дословно: «...буржуазия сама дает материал для политического воспитания пролетариата...»^[5], чтобы увидеть, как далека от подлинного смысла этого положения «Манифеста» приведенная формулировка Плеханова.

Не получил в ряде случаев правильного отражения в плехановском переводе и тот гениальный анализ процесса развития пролетарского движения, который дан в «Манифесте». С большой яркостью изображена в «Манифесте» та стадия в развитии этого движения, когда «местные очаги борьбы» сливаются «в одну национальную, классовую борьбу» («...zu einem nationalen, zu einem Klassenkampf zu zentralisieren»). В плехановском переводе мы читаем: «...в классовую борьбу целого народа».

Этим далеко не исчерпываются неточности и ошибки Плеханова в передаче идей «Манифеста». Эти ошибки обнаруживаются в плехановском переводе других положений «Манифеста», и притом по наиболее важным вопросам — о классах и классовой борьбе, о пролетариате, о роли коммунистов в пролетарском движении^[6].

Тем не менее, заслуги первого издания перевода Плеханова огромны. Это был первый серьезный, перевод «Манифеста» на русский язык. Перевод Плеханова дал русскому читателю возможность составить себе представление о великом богатстве идей «Манифеста», почувствовать его революционный пафос, увидеть его всемирно-историческое значение.

Но необходимо подчеркнуть, что таково было значение только первого издания плехановского перевода. Иную оценку приходится дать второму изданию, вышедшему — также в Женеве — в 1900 году. Второе издание не представляет такой ценности. И это не потому, что Плеханов изменил текст перевода, а наоборот, — именно потому, что во втором издании он не внес каких-либо существенных изменений. Они сводятся лишь к следующему. Во втором издании был изменен перевод некоторых терминов: слово «Bewusstsein», которое в первом издании переводилось то как «сознание», то как «миросозерцание», переводится здесь уже всюду словом «сознание»; выражение «Erkämpfung der Demokratie» переводилось словами: «учреждение демократии», во втором же издании дается правильный перевод: «завоевание демократии» и т. п. Были частично восполнены во втором издании пропуски, встречающиеся в первом издании.

Однако основные формулировки в переводе, оперирующие неправильными терминами: «условия производства», «организация производства», «способ приобретения имущества», остались в издании 1900 года в прежнем виде.

Между тем за время, отделяющее второе издание плехановского перевода от первого, произошли события величайшей важности. В этот период появились гениальные работы Ленина: «Что такое „друзья народа“..?», «Экономическое содержание народничества», «Развитие капитализма в России». Неисчерпаемые по своему идейному богатству, эти произведения значительно обогатили и русский научный язык: они сыграли огромную роль в развитии строго научной, марксистской терминологии на русском языке. Неудовлетворенность Ленина терминологией и формулировками плехановского перевода «Манифеста» проявилась в том, что еще в самарский период своей жизни (1889—1893) Ленин перевел «Манифест» на русский язык. Известно, что рукопись перевода читалась в революционных кружках. Но ленинский перевод «Манифеста» до нас не дошел — рукопись погибла во время полицейских обысков. Не приходится говорить о том, какая это великая потеря для дела перевода «Манифеста» на русский язык. Можно предположить только, что в ленинском переводе «Манифеста» наметилась уже та терминологическая линия, которая развернулась в его последующих произведениях.

В работе Ленина «Что такое „друзья народа“..?» мы встречаем тот русский термин, который является единственно точным переводом для «Produktionsverhältnisse», — термин «производственные отношения». Анализируя терминологию Ленина в этом произведении, мы видим и тот процесс напряженных исканий нового слова для качественно нового понятия, который характерен для Ленина. Ленин не удовлетворяется старыми формулировками, он ищет новых слов и словесных форм, адекватных новому содержанию, отбрасывая всякую формулировку, которая не дает точного и ясного выражения мысли(«не то слово», — говорил Ленин по поводу такого рода формулировок). И этот процесс исканий продолжался до тех пор, пока Ленину не удавалось найти полновесное, точное, единственно возможное слово.

В этих работах Ленина нашло свое точное выражение и понятие «Produktionsweise». Ленин переводит его как «способ производства» взамен термина «способы производства», который, будучи поставлен во множественном числе, затемнял социологический смысл этого понятия^[1:1].

Обогатилась и уточнилась за это время терминология и самого Плеханова. Так, в его собственных работах фигурирует уже термин «производственные отношения». Этот термин встречается, например, не один раз в самом предисловии, написанном Плехановым для второго издания его перевода. Но когда мы от предисловия переходим к самому тексту «Манифеста», то мы вместо новых терминов всюду встречаем устаревшую терминологию первого издания. В почти нетронутом виде перешли во второе издание из первого формулировки основны положений «Манифеста».

То, что означало большой шаг вперед в 1882 году, потеряло это свое значение в 1900 году. Развитие рабочего движения в России властно требовало появления нового, более точного и строгого перевода «Манифеста». И эта работа была выполнена в 1906 году большевиком — В. В. Воровским.

Однако в 1903 году, за три года до появления нового перевода Воровского, успел выйти в свет и даже получить известное распространение перевод «Манифеста», сделанный Поссе. Перевод этот вышел в нелегальном издании в Женеве, в «Библиотеке русского пролетария», а затем, в 1906 году, и легально — в России в «Библиотеке рабочего».

В своих предисловиях к нелегальному и легальному изданиям Поссе указывает на мотивы, побудившие его издать новый перевод «Манифеста». Он подвергает критике перевод Плеханова, объявляя этот перевод неточным. «Мы со своей стороны, — пишет Поссе, — не старались исправлять «Коммунистический Манифест»; нашей задачей было точно передать каждое выражение, каждое слово».

Внимательно присматриваясь к предисловию Поссе, мы замечаем, однако, что за этим подчеркнутым «объективизмом» скрывались вполне определенные цели, характерные для редактора оппортунистического журнала «Жизнь», для человека, который вскоре открыто перешел в лагерь анархосиндикализма. В предисловии к легальному изданию 1906 года Поссе выступает уже открыто как враг марксизма: «Мы далеко не во всем, — пишет он, — согласны с „Манифестом Коммунистической партии“». Поссе в откровенно наглой форме обращается теперь к русскому читателю «Манифеста» с «наставлением» — «не считать заранее каждое слово за истину».

Критика, которой Поссе подверг перевод Плеханова, имеет своеобразный характер. Поссе не видит действительных недостатков плехановского перевода и приписывает этому переводу такие ошибки, которых в нем в действительности нет. Поссе критикует Плеханова с позиций не марксистских, а оппортунистических. Это — критика Плеханова справа.

По мнению Поссе, в переводе Плеханова смягчено «суровое отношение „Коммунистического Манифеста“ к крупной буржуазии», а с другой стороны — ослаблено „решительное признание заслуг мелкобуржуазного социализма“», которое будто бы характерно для «Манифеста».

Этот последний момент — стремление возвеличить мелкобуржуазный социализм, «показать», что Маркс и Энгельс давали ему весьма высокую оценку, — и явился основным стимулом, побудившим Поссе взяться за новый перевод «Манифеста». Но ратует Поссе не только за мелкобуржуазный социализм, — он выступает в роли защитника самой мелкой буржуазии. Поссе стремится убедить русского читателя «Манифеста» в том, что Маркс и Энгельс признавали ее революционную роль и что эту именно сторону и затушевал Плеханов в своем переводе.

В предисловии к легальному изданию «Манифеста» Поссе преподносит читателю подробную «критику» следующего места в плехановском переводе: «Если они (средние слои) имеют революционное значение, то лишь постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не современные, но будущие свои интересы, поскольку они покидают свою точку зрения и становятся на точку зрения пролетариата». Поссе недоволен оборотом «постольку — поскольку». Он заявляет, что Плеханов придал этому положению «Манифеста» условный, ограничительный характер, которого в подлиннике нет. Плехановскую формулировку он заменяет своей собственной. «Если они (средние сословия) революционны, то только ввиду предстоящего им перехода в пролетариат, таким образом они защищают не свои настоящие, но свои будущие интересы, таким образом они оставляют свою собственную точку зрения, чтобы стать на точку зрения пролетариата».

Если в первой части приведенной фразы и сохранился еще момент условности, то во второй части фразы он исчез бесследно. Поссе хочет вызвать у читателя представление, будто Маркс и Энгельс признают революционную роль мелкой буржуазии при всех обстоятельствах, при любых условиях. Но подобная точка зрения противоречила бы всему контексту, из которого выхвачена данная фраза. Ведь несколькими строками выше говорится — в переводе самого же Поссе — о том, что средние сословия «не революционны, а консервативны». «Более того, — читаем мы там же в «Манифесте», — они пытаются повернуть назад колесо истории».

Если сличить слово за словом перевод этой фразы с подлинником, проверяя на деле, в какой степени Поссе выполняет данное им в предисловии обещание «точно передать каждое выражение, каждое слово», то нетрудно будет увидеть грубую ошибку в передаче оригинала. В «Манифесте» сказано: «Sind sie revolutionär, so sind sie es im Hinblick auf den ihnen bevorstehenden Übergang ins Proletariat, so verteidigen sie nicht ihre gegenwärtigen, sondern ihre zukunftigen Interessen, so verlassen sie ihren eigenen Standpunkt, um sich auf den des Proletariats zu stellen» (курсив мой.— И. П.). Этот синтаксический строй немецкой фразы, типичный для условного, гипотетического предложения, не передан у Поссе соответствующими средствами русского языка. Первое «so...» он переводит словом «то...», а второе и третье «so...», имеющие в подлиннике тот же смысл, что и первое, он совершенно произвольно передает словами «таким образом» (как если бы в подлиннике стояли слова: «...sie verlassen also...»). Поэтому и получился в передаче Поссе такой смысл, будто Маркс и Энгельс говорят о революционности мелкой буржуазии не в условной, а в категорической форме.

Пользуясь языком логики, можно сказать: Поссе подменил гипотетическое суждение категорическим. И это Поссе называет точным переводом «Манифеста»!

Условный характер приведенного положения в «Манифесте» со всей четкостью выявлен Лениным. Ссылаясь на эту формулировку Маркса и Энгельса, Ленин говорит: «В положительной форме мы можем (и обязаны) указать на консервативность мелкой буржуазии. И лишь в условной форме мы должны указать на ее революционность». Ленин с огромной силой защищает и развивает дальше положение «Манифеста» о том, что «единственным действительно революционным классом капиталистического общества является пролетариат. Остальные классы могут быть и бывают революционны лишь отчасти и лишь при известных условиях». С этим положением «Манифеста», как с предельной убедительностью доказывает Ленин, связано «признание необходимости диктатуры пролетариата самым тесным и неразрывным образом...»^[7]

Эту великую идею диктатуры пролетариата и пытался затушевать в своем переводе Поссе.

Фактическая враждебность идеям «Манифеста» прикрыта у Поссе мнимо-объективным методом перевода. Этот метод заключается в том, что Поссе копирует в своем переводе каждое слово оригинала, склеивая свои беспомощные и неуклюжие фразы из отдельных слов, переведенных буквально.

О качестве перевода Поссе могут дать достаточно ясное представление следующие поистине анекдотические фразы: «классы, переданные средними веками» («vom Mittelalter her überlieferte Klassen»); «все эти классы сваливаются в пролетариат» («alle diese Klassen fallen ins Proletariat hinab»); «буржуазия... вытянула национальную почву...» («die Bourgeoisie... hat den nationalen Boden... weggezogen»); «коммунистическое уничтожение барышника» («kommunistische Aufhebung des Schachers»); «личная собственность не может более перевернуться в буржуазную» («das personliche Eigentum nicht mehr in bürgerliches umschlagen kann») — и т. д. и т. п.

Поссе не останавливается даже перед тем, чтобы придавать русским словам и словосочетаниям несвойственные им грамматические и синтаксические формы немецкого языка. Мы встречаем у него и «национальные промышленности» («nationale Industrien»), и «столкновения старого общества» («Kollisionen der alten Gesellschaft»), и «переворот всего способа производства» («Umwälzung der ganzen Produktionsweise»).

В результате буквализма у Поссе получаются целые фразы, почти лишенные; какого бы то ни было смысла: «классы современных рабочих, которые настолько живут, насколько находят работу»; «жребий общего пользования выпадает равным образом и на долю жен», — и т. п. В этих формулировках перевода Поссе не только бесследно исчезли все живые краски «Манифеста», его могучий и яркий язык, но исчез и самый смысл этих положений.

Наряду с бессмыслицами и курьезами мы встречаем у Поссе на каждом шагу и грубые ошибки. Так, мы читаем у него: «рабочие равномерно подвержены всем случайностям конкуренции». На самом же деле в «Манифесте» говорится, что рабочие подвержены всем случайностям конкуренции в такой же мере, как и все прочие товары. Явная ошибка содержится и в следующей формулировке Поссе: «В этой деспотии (деспотии капитала) тем больше мелочности, ненавистничества, ожесточения...». Между тем, в оригинале речь идет не об ожесточенном характере деспотии капитала, а о том ожесточении, которое эта деспотия вызывает у рабочего. Классическая характеристика кризисов в «Манифесте» передана у Поссе следующим образом: «Общество оказывается неожиданно возвращенным в состояние мгновенного варварства». В действительности же в «Манифесте» говорится: «Общество оказывается вдруг отброшенным назад к состоянию внезапно наступившего варварства». «Манифест» подчеркивает неумолимый характер кризисов, потрясающих буржуазное общество, «грозно ставящих под вопрос» самое его существование. В переводе Поссе кризисы превратились в нечто мгновенное, мимолетное. Поссе перевел «Манифест» на язык своих оппортунистических, враждебных марксизму взглядов.

Почти одновременно с выходом в свет легального издания перевода Поссе появился в 1906 году в Петербурге новый перевод «Манифеста», выполненный Воровским^[8].

Оба эти перевода, появившиеся в России в одном и том же году, — несоизмеримы по содержанию, по общему своему характеру, по своей целеустремленности. Авторы этих переводов стоят на диаметрально противоположных позициях по отношению к «Манифесту». Поссе смотрел на перевод «Манифеста» как на средство для своих оппортунистических целей. Воровский рассматривал работу над «Манифестом» как партийное, большевистское дело.

Диаметрально противоположно отношение Воровского и Поссе также и к плехановскому переводу. Поссе пытается найти ошибки в тех именно формулировках Плеханова, в которых правильно передан смысл положений «Манифеста». Воровский же видит действительные, а не мнимые, ошибки Плеханова, подвергая критике те плехановские формулировки, в которых мысли «Манифеста» не получили своего правильного и четкого отражения.

Статьи Воровского этого периода — «Плоды демагогии», «Коммунистический Манифест» и его судьба в России», «Социал-демократия и рабочая масса» — раскрывают перед нами ту бурную и напряженную обстановку, в которой протекала работа Воровского над переводом «Коммунистического Манифеста». Особенно большой интерес представляет в этом отношении статья «Плоды демагогии», напечатанная в 1905 году в газете «Вперед». Статья эта прошла редакцию Ленина и содержит в себе ряд существенно важных поправок и дополнений, сделанных Лениным.

Воровский отстаивает здесь ленинские принципы в вопросе о партии и со всей решительностью выступает против Плеханова, в защиту идеи сознательности рабочего движения. В борьбе против Плеханова Воровский пользуется «Манифестом» как острым, испытанным оружием. Выступая против Плеханова, он приводит слова «Манифеста»: «Ближайшая цель коммунистов та же, что и других рабочих партий: превращение пролетариата в класс...». «Это классическое положение „Манифеста“, — подчеркивает Воровский, — выражает ту мысль, что только в процессе революционной борьбы пролетарии объединяются, приходят к классовому самосознанию, и лишь на этом пути пролетариат из „аморфной массы“ превращается в класс». В этой именно связи Воровский и указывает на ошибки плехановского перевода. Слова «Манифеста» — «Bildung des Proletariats zur Klasse» Плеханов переводит: «организация рабочего класса». Такой перевод Воровский считает неправильным: нельзя говорить о рабочем классе, пока он не организован, пока он не объединился в процессе борьбы. Поэтому Воровский и выдвигает в своей статье иную формулировку, правильно передающую мысль «Манифеста»: «превращение пролетариата в класс».

Ошибку в плехановском переводе Воровский не считает чем-то случайным. В связи с этим неправильным переводом, который, был сделан Плехановым еще в 1882 году и был повторен им в 1900 году, Воровский иронически замечает по адресу Плеханова: «Может быть, уже тогда Плеханов был „несогласен“ с Лениным и углубил Маркса, преуменьшив роль „сознательности“?»

В той же статье Воровский подвергает критике и другую формулировку в плехановском переводе. «Organisation der Proletarier zur Klasse» Плеханов переводит: «организация пролетариев в отдельный класс». Слово «отдельный», по мнению Воровского, совершенно излишне, — это ненужное слово вносит только путаницу в учение «Манифеста» об организации пролетариев в класс.

Отредактированная Лениным статья Воровского сохранила в рукописи ленинские поправки, и среди этих поправок есть одна, непосредственно относящаяся к плехановскому переводу. Воровский пишет: «...это место переведено Плехановым: „организация пролетариев в отдельный класс...“» Ленин вставляет слова «не точно», и формулировка получилась такой: «...это место не точно переведено Плехановым».

Все это приводит к выводу, что мысль о необходимости нового перевода «Манифеста» возникла в обстановке напряженной партийной борьбы за ленинский принцип сознательности рабочего движения, за авангардную роль партии в революционной борьбе пролетариата.

С исключительной силой и глубиной раскрывается эта острая партийная борьба в работах товарища Сталина 1901—1907 годов.

В работе «Коротко о партийных разногласиях», написанной в 1905 году, товарищ Сталин, разбивая меньшевистскую концепцию стихийного рабочего движения, говорит: «Социал-демократия есть передовой отряд пролетариата, и её обязанность — итти всегда во главе пролетариата...» К словам «передовой отряд пролетариата» дается Сталиным подстрочное примечание: «К. Маркс. „Манифест“»^[9]. С предельной ясностью и точностью выражена в этом контексте основная мысль «Манифеста» о роли коммунистов в пролетарском движении.

Разоблачая дальше меньшевистскую фальсификацию марксизма в вопросе о роли теоретиков, товарищ Сталин вновь обращается к «Манифесту». Выделяя, подчеркивая самое главное, наиболее существенное, товарищ Сталин приводит отрывок из «Манифеста»: «Коммунисты... на практике являются самой решительной, всегда побуждающей к движению вперёд частью рабочих партий всех стран, а в теоретическом отношении у них перед остальной массой пролетариата преимущество в понимании условий, хода и общих результатов пролетарскогo движения».

Бичуя меньшевистское принижение роли сознания, теории, товарищ Сталин говорит: «Да, идеологи „побуждают к движению вперёд“, они видят гораздо дальше, чем „остальная масса пролетариата“, и в этом вся суть. Идеологи побуждают к движению вперёд, и именно поэтому идея, социалистическое сознание, имеет великое значение для движения»^[10].

В этих классически ясных словах товарища Сталина раскрыта и развита дальше, поднята на еще более высокую ступень великая идея «Манифеста».

Работа Ленина «Что делать?», работа Сталина «Коротко о партийных разногласиях» — все их произведения в этот период раскрывают перед нами глубину большевистского понимания «Манифеста». В этих гениальных работах живут новой жизнью положения «Манифеста», звучат по-новому его лозунги, обогащенные опытом революционной борьбы. Только творческому марксизму Ленина и Сталина удалось раскрыть подлинный смысл «Манифеста Коммунистической партии».

Каждое из указаний Ленина и Сталина дает нам ключ ко все более глубокому пониманию «Манифеста», служит руководящим началом во всей работе над бессмертным произведением Маркса и Энгельса, проливает яркий свет на его столетнюю историю, в том числе и на судьбу «Манифеста» в России и на историю его русских переводов.

Эта история с полной ясностью говорит о том, что каждый успех в деле уточнения смысла «Манифеста» был неразрывно связан с развитием творческого марксизма в трудах Ленина и Сталина. И если Воровский в своем новом переводе «Манифеста» сделал значительный шаг вперед по сравнению с Плехановым, то это потому, что Воровский был верным учеником Ленина, что вся его работа над переводом «Манифеста» протекала в обстановке напряженной борьбы за ленинские принципы.

Анализируя плехановский перевод «Манифеста», Воровский (в своей статье «Коммунистический Манифест» и его судьба в России») подробно останавливается на основных формулировках Плеханова и подвергает критике его терминологию. Он упрекает Плеханова в том, что в употребляемых им терминах подчас затемняется их глубокий социологический смысл, мельчает идея «Манифеста».

Такое строгое, вдумчивое отношение к вопросам терминологии характеризует всю работу Воровского над «Манифестом». Если сопоставить, под этим углом зрения, перевод Воровского с переводом Плеханова, то преимущество окажется, без сомнения, на стороне первого.

Так, термин «gesellschaftliches Dasein» переводится у Плеханова как «общественное положение», у Воровского — как «общественное бытие». Воровский гораздо правильнее выражает в своем переводе философский и социологический смысл данного термина.

В ряде случаев терминология «Манифеста» обеднена в плехановской передаче, в то время как у Воровского она отражена с достаточной полнотой. Так, для выражения двух терминов в «Манифесте» — «Privateigentum» и «Klasseneigentum» — Плеханов пользуется только одним русским термином «частная собственность», у Воровского же «Privateigentum» переводится как «частная собственность», a «Klasseneigentum» — как «классовая собственность».

Термин «persönliches Eigentum» Воровским всюду переводится словами «личная собственность», между тем как Плеханов не всегда переводит этот термин одинаково: в большинстве случаев он дает правильный перевод («личная собственность»), но иногда пользуется для перевода этого понятия термином «частная собственность». Таким образом, два совершенно различных понятия — «Privateigentum» и «persönliches Eigentum» — переводятся иногда Плехановым одним и тем же термином. Это, конечно, вносит большую неясность в передачу отдельных положений «Манифеста» в вопросе о собственности.

С большой последовательностью Воровский проводит на протяжении всего текста термин «производственные отношения» для передачи понятия «Produktionsverhältnisse». Многие положения «Манифеста», в которых встречается это понятие, впервые у Воровского получили свой точный, научный перевод.

Такая последовательность в проведении термина «производственные отношения» не сводится у Воровского к простой «унификации терминологии». Мы имеем здесь дело с чем-то гораздо более глубоким и важным. В основе терминологической последовательности Воровского лежит его идейная, теоретическая последовательность — лежит правильное, глубокое понимание историко-материалистических идей «Манифеста». Воровскому и удалось поэтому выправить и значительно уточнить формулировки «Манифеста», строящиеся на основе исторического материализма, в особенности в вопросе о классах, об их положении в общественном процесса производства.

Чтобы увидеть общий характер тех исправлений, которые были сделаны Воровским по этой линии, достаточно сопоставить перевод следующей формулировки «Манифеста» у Воровского и у Плеханова:

Kapitalist sein, heisst nicht nur eine rein persönliche, sondern eine gesellschaftliche Stellung in der Produktion einnehmen.

Плеханов в изд. 1882 и 1900 годов. Быть капиталистом, значит занимать по отношению к производству не только личное, но и известное общественное положение.

Воровский. Быть капиталистом, значит занимать не только личное, но и общественное положение в производстве.

У Воровского говорится о положении, которое капиталист занимает в самом процессе производства, что точно передает мысль подлинника. У Плеханова же речь идет о положении, которое капиталист занимает по отношению к процессу производства. Ясно выраженная в «Манифесте» мысль о том, что взаимоотношения классов определяются их местом в общественном процессе производства, в передаче Плеханова не отражена. Совершенно излишним является здесь слово «известное» («известное общественное положение»), имеющее значение: «какое-то». В чеканную формулировку «Манифеста» этим привносится оттенок неопределенности.

Точнее и строже переданы у Воровского — по сравнению с Плехановым — также и те формулировки «Манифеста», в которых обрисовано положение рабочего в капиталистическом обществе.

Schafft aber die Lohnarbeit die Arbeit des Proletaries ihm Eigentum? Keineswegs. Sie schafft das Kapital...

Плеханов в изд. 1882 года. Но разве наемные рабочие приобретают собственность, благодаря своему труду? Никогда. Их труд создает капиталы...

В изд. 1900 года. Но разве труд наемных рабочих, пролетариев, дает им собственность? Никогда. Их трудом создается капитал...

Воровский. Но разве наемный труд, труд пролетария, создает ему собственность? Нет. Он создает капитал...

У Воровского точно выражена мысль подлинника, получившая впоследствии свое классическое выражение в «Капитале»: наемный труд, создавая продукт, создает собственность для капиталиста, а не для рабочего; продукт, созданный рабочим, противостоит ему, как чужая собственность, как капитал. У Воровского — как и в подлиннике — ясно виден путь, ведущий от «Манифеста» к «Капиталу». В передаче Плеханова мы этого пути не видим. Выражение «...приобретают собственность, благодаря своему труду...» (в изд. 1882 года) и даже улучшенная формулировка 1900 года «труд... дает собственность» — вызывают представление, будто речь идет не об одном процессе, а о двух, будто производственные отношения и отношения собственности лежат в двух различных плоскостях, только внешне связанных друг с другом, — между тем, в подлиннике это только две стороны одного и того же общественного процесса. Эта важнейшая, в методологическом отношении, мысль хорошо выражена Воровским в его переводе.

Можно было бы привести еще немало примеров подобных уточнений, которые имеют принципиальное значение и свидетельствуют о строго научном характере работы Воровского над переводом «Манифеста».

Но было бы, конечно, ошибкой думать, что серьезная и политически важная задача, которую поставил перед собой Воровский, была им полностью разрешена. Ему не всегда удается преодолеть традиционные ошибочные формулировки. В высшей степени строгий к себе в отношении точности и выдержанности терминологии, он порой все же еще пользуется старыми неудачными терминами. Так например, у него фигурирует еще термин «способы производства» (во множественном числе), который вносит в текст соответствующих фраз такую же неясность, какую мы видели у Плеханова.

К анализу недостатков перевода Воровского мы еще вернемся ниже, когда будет итти речь о переводе «Манифеста», вышедшем в 1932 году под редакцией В. В. Адоратского. Это издание, в основу которого был положен перевод Воровского, в значительной степени выправило неточности последнего: оно представляет собой следующую, более высокую ступень в деле перевода «Манифеста» на русский язык.

Существует издавна мнение, что перевод Плеханова значительно выше перевода Воровского в художественном отношении. И, действительно, при первом впечатлении, — если не сравнивать каждую формулировку перевода с соответствующим местом в подлиннике, — такое мнение легко может возникнуть. Но к иному выводу приходишь при сличении обоих переводов с подлинником. В ряде мест перевод Воровского, точнее передающий смысл подлинника, вместе с этим ярче передает и художественную форму «Манифеста», его сильный, насыщенный эмоциональностью язык. Так, проникнутая сарказмом, бичующая буржуазный культ частной собственности фраза «Манифеста»: «Erarbeitetes, erworbenes, selbstverdientes Eigentum!» — обеднена и обескровлена в плехановской передаче: «Собственность, приобретенная личным трудом!» (в изд. 1882 года, а также и 1900 года). Совершенно иначе звучит это место у Воровского: «Заработанная, приобретенная, лично заслуженная собственность!» Конечно, и перевод Воровского не отражает достаточно полно всех красок подлинника. Гораздо ярче передано это место в издании 1939 г.: «Заработанная, благоприобретенная, добытая своим трудом собственность!» Здесь слышен голос «Манифеста», его язвительная ирония, его бичующий сарказм. Но если Воровский и не достиг такого результата в своем переводе, то характерно для него, во всяком случае, стремление передать богатство оттенков, которыми изобилует «Манифест».

Сравнительное изучение переводов Плеханова и Воровского приводит к следующему выводу. Воровский ставит перед собой более строгие — в смысле научной точности и близости к подлиннику — требования. Но далеко не всегда Воровский достигает поставленной перед собой цели. В тех случаях, когда ему удается найти решение поставленной задачи, его перевод оказывается выше плехановского не только в смысле научной строгости, но и в смысле большего богатства художественных элементов. В тех же случаях, когда эта цель остается недостигнутой, перевод Воровского может показаться несколько громоздким, в сравнении с переводом Плеханова, имеющим более вольный характер.

В своей статье «„Коммунистический Манифест“ и его судьба в России» Воровский дает яркую характеристику того потока самых различных «дозволенных цензурой» изданий «Манифеста», который наводнял книжный рынок в России в 1905—1906 годах. «С тех пор, как „свобода“, — пишет Воровский, — открыла громадный рынок, жадно поглощавший все печатное, целый рой предпринимателей бросился на издательство социал-демократической литературы... Целый ряд хороших переводов и оригинальных произведений попал в руки спекулянтов, успевших сделать быстрый и выгодный оборот... Эта издательская неурядица отразилась и на переводах „Коммунистического манифеста“. Новые переводы, изданные во второй половине 1905 года, носят на себе все следы своего происхождения».

Изувеченные цензурой, зачеркивавшей в изданиях «Манифеста» прежде всего его начало и конец, и вынужденные маскироваться под самыми разнообразными названиями («Философия истории», «Современная борьба классов», «Капитализм и коммунизм» и т. д.), эти издания не представляют какой-либо ценности. Они носят в большинстве случаев компилятивный характер, заимствуя формулировки и у Плеханова, и у Поссе. Среди всей этой литературы новый перевод Воровского и переиздававшийся в те годы перевод Плеханова резко выделялись как серьезные научные переводы «Манифеста».

В 1907 году вышло в России последнее дореволюционное издание перевода Плеханова. С тех пор на целые десять лет прекратилось в России издание «Манифеста».

В 1917 году в большевистском издательстве «Жизнь и Знание» вновь вышел «Манифест» в переводе Воровского. В последующие годы этот перевод переиздавался много раз. Правда, вновь всплыл в то время и перевод Поссе. Но переиздавался он, главным образом, на периферии. В Петрограде и в Москве получили распространение только два перевода — Плеханова и Воровского.

Судьба обоих этих переводов оказалась, однако, различной. Перевод Плеханова, как мы видели, имеет ряд достоинств, но в сравнении с ним перевод Воровского, отразивший в себе ленинское понимание «Манифеста», представляет собой определенный шаг вперед. И тем не менее с 1921 по 1932 год перевод Воровского не переиздавался — он был окончательно вытеснен переводом Плеханова. Это явилось результатом вредительской деятельности Рязанова.

Так называемое рязановское издание «Манифеста», являвшееся единственным в течение одиннадцати лет, представляет собой только подновленное переиздание перевода Плеханова. В предисловии к своему изданию «Манифеста» Рязанов заявляет: «Мы в основу нашего издания положили перевод Плеханова, но подвергли его тщательному пересмотру, стараясь... дать вполне точный и полный перевод». На самом же деле никакого действительного пересмотра плехановского перевода здесь не было. На три четверти, если не больше, здесь скопирован перевод Плеханова, скопированы его ошибки и неточности. Спустя сорок лет после выхода плехановского перевода Рязанов дает «точное и полное» воспроизведение таких формулировок Плеханова, как «поражение буржуазии» (вместо «гибели буржуазии» — «Untergang der Bourgeoisie»), «способ приобретения имущества» (вместо «способа присвоения»), «организация пролетариев в отдельный класс» и т. д. Воспроизводятся у Рязанова совершенно устаревшие термины: «условия производства» и «организация производства» — и это в то время, как термин «производственные отношения» уже успел прочно войти в русский научный язык.

Различие в употреблении этих терминов между Плехановым и Рязановым состоит только в том, что Рязанов в некоторых случаях пользуется термином «организация производства» там, где Плеханов употребляет термин «условия производства» — и наоборот.

Но если перевод Плеханова 1882 года явился для того времени значительным событием, то рязановское издание, воспроизводящее спустя столько лет ошибки плехановского перевода, отметающее все достижения ленинского понимания «Манифеста», все завоевания русской марксистской терминологии, — такое переиздание может быть названо только огромным шагом назад.

Безраздельному господству рязановских изданий «Манифеста» был положен конец в 1932 году. В этом году вышло новое издание «Манифеста» под редакцией В. В. Адоратского, которое впоследствии, на протяжении 1932—1938 годов, неоднократно переиздавалось.

Издание, вышедшее под редакцией Адоратского, отличается от всех предшествующих русских изданий «Манифеста» в том отношении, что в нем (начиная уже с издания 1932 года) впервые были использованы ленинские переводы отдельных отрывков «Манифеста»^[11].

Так, в ленинском переводе здесь дается положение «Манифеста» о том, что победивший пролетариат использует свое политическое господство, чтобы «возможно более быстро увеличить сумму производительных сил». Этот ленинский перевод^[12] с предельной точностью передает смысл соответствующего места в оригинале: «...die Masse der Produktionskräfte möglichst rasch zu vermehren». Совсем иначе звучит плехановский перевод этого места: «...по возможности скорее увеличить массу производительных сил». У Плеханова приведенное положение «Манифеста» приобретает условный характер, оттенок «постольку — поскольку», у Ленина же оно звучит как призыв к максимальному напряжению сил.

В издании Адоратского был использован ленинский термин для перевода одного из важнейших понятий в «Манифесте»: «Erhebung des Proletariats zur herrschenden Klasse» — «превращение пролетариата в господствующий класс»^[13]. Чтобы увидеть, насколько точна эта формулировка, достаточно сопоставить ее с теми формулировками, которые встречались в прежних изданиях «Манифеста»: «возвышение пролетариата на степень господствующего класса» (Плеханов), «возвышение пролетариата до господствующего класса» (Поссе), «возвышение пролетариата до положения господствующего класса» (Воровский). Все эти формулировки имеют один общий недостаток: они могут быть поняты в том смысле, будто речь идет об уравнении пролетариата в правах с господствующим классом. Остается в тени главное в «Манифесте» — идея диктатуры пролетариата.

В основу издания Адоратского был положен перевод Воровского, наиболее точный из всех предшествующих. При этом перевод Воровского был подвергнут серьезному критическому анализу. Большое количество формулировок Воровского было исправлено, уточнено. Мы приведем здесь только несколько наиболее важных исправлений.

Jede dieser Entwicklungsstufen der Bourgeoisie war begleitet von einem entsprechenden politischen Fortschritt.

Воровский. Каждая из этих ступеней развития буржуазии сопровождалась соответствующим политическим прогрессом.

Адоратский. Каждая из этих ступеней развития буржуазии сопровождалась соответствующим политическим успехом.

«Манифест» вовсе не рассматривает каждую ступень в политическом усилении буржуазии как прогресс. «Fortschritt» в данной связи означает не прогресс, а успех.

В английском издании «Манифеста» 1888 года, которое было проредактировано Энгельсом, здесь стоит слово «advance» — продвижение, наступление, успех. Характерно, что в английском издании вставлены слова: «of that class». Энгельс считал необходимым подчеркнуть классовую сущность политических успехов буржуазии, сопровождавших ее экономический рост.

Значительно улучшена и следующая формулировка у Адоратского:

Die Proletarier haben nichts von dem ihrigen zu sichern, sie haben alle bisherigen Privatsicher-heiten und Privatsicherheiten zu zerstören.

Воровский. У пролетариев нет своей собственности для обеспечения, они должны разрушить всякую существовавшую до сих пор частную собственность и все прежние способы частного обеспечения.

Адоратский. У пролетариев нет ничего своего, что надо было бы им охранять, они должны разрушить все, что до сих пор охраняло и обеспечивало частную собственность.

В издании Адоратского тут была впервые дана точная и вместе с тем предельно ясная формулировка одной из наиболее трудных для перевода фраз во всем «Манифесте».

Принципиально важный характер имеет следующее исправление:

Die Kommunisten sind also praktisch der entschiedenste, immer weitertreibende Teil der Arbeiterparteien aller Länder...

Воровский. Коммунисты, следовательно, являются на практике самой решительной, стремящейся все дальше, частью рабочих партий всех стран...

Адоратский. Коммунисты, следовательно, на деле являются самой решительной, всегда побуждающей к движению вперед частью рабочих партий всех стран...

В этой формулировке Адоратского точно передано важнейшее положение «Манифеста» в вопросе о роли партии коммунистов по отношению к пролетариату, правильно выражена мысль «Манифеста» о том, что в революционной борьбе пролетариата коммунисты играют руководящую роль.

Вo всех предшествующих изданиях в формулировке этого положения мы встречаем ту же ошибку, что у Воровского: и Плеханов, и Поссе придают данному, положению «Манифеста» тот смысл, что коммунисты «всегда стремятся вперед»; при этом упускается из виду самое важное в данной фразе «Манифеста» — активная, роль коммунистов, побуждающих рабочий класс к движению вперед. Мы имеем здесь одну из наиболее укоренившихся ошибочных формулировок, которая по традиции переходила из издания в издание. Заслуга Адоратского состоит в том, что в данном случае он освободил перевод «Манифеста» от старой ошибки в важнейшем вопросе.

Положительной стороной издания Адоратского (начиная с изд. 1937 года) является и то, что в нем впервые были помещены все предисловия Маркса и Энгельса к «Манифесту», начиная с предисловия, написанного Марксом и Энгельсом к немецкому изданию 1872 года, и кончая предисловием Энгельса к итальянскому изданию 1893 года.

Однако перевод этих чрезвычайно важных документов был сделан в издании Адоратского на менее высоком уровне, чем перевод основного текста. Мы находим здесь неточности и даже ошибки в передаче взглядов Маркса и Энгельса.

Так, в переводе предисловия Энгельса к польскому изданию 1892 года мы читаем: «Революция 1848 г., в которой, под знаменем пролетариата, бойцам пролетариата пришлось в сущности выполнить лишь работу в интересах буржуазии...» Между тем, в подлиннике говорится: «Die Revolution von 1848, die, unter proletarischer Fahne, proletarische Kämpаfer schliesslich nur die Arbeit der Bourgeoisie tun liess...» Это значит: в революции 1848 года пролетарским бойцам пришлось под знаменем пролетариата выполнить, в конечном счете, работу буржуазии — сделать то, чего сделать не смогла буржуазия. Этот важный момент не нашел отражения в издании Адоратского.

Грубую ошибку мы встречаем в переводе предисловия Энгельса к итальянскому изданию 1893 года. Мы читаем в издании Адоратского: «Без восстановления независимости и единства каждой европейской нации в отдельности невозможно ни международное объединение пролетариата, ни спокойное и сознательное сотрудничество этих наций для достижения общих целей». При сопоставлении с подлинником мы замечаем, что слова «европейской» в нем нет. Энгельс пишет: «Без восстановления независимости и единства каждой нации в отдельности...» («Senza l'autonomia e l'unità restituite a ciascuna nazione...»). Положение Энгельса, имеющее общий характер, в переводе почему-то сужено, ограничено рамками одной только Европы.

Таким образом, даже издание Адоратского, наилучшее издание «Манифеста» из всех вышедших до 1939 года, не свободно от серьезных недостатков. Они встречаются не только в переводе предисловий, но — хотя и в меньшей степени — также и в переводе основного текста. Если в ряде случаев, как мы видели, изданию Адоратского удалось освободиться от закостенелых ошибок, переходивших из одного перевода в другой, то все же очищение перевода «Манифеста» от неточностей и ошибок не было доведено у Адоратского до конца.

Большим шагом вперед в этом направлении явилось новое издание «Манифеста», вышедшее в 1939 году под редакцией М. Б. Митина.

Историческое постановление ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 года «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса истории ВКП(б)“» указало на искажения и неточности, допущенные при переводах на русский язык произведений Маркса и Энгельса, и поставило перед Институтом Маркса — Энгельса — Ленина задачу создания строго научного, совершенно точного перевода произведений классиков марксизма.

Выполнение этой ответственной задачи ИМЭЛ начал в 1939 году с пересмотра перевода «Манифеста Коммунистической партии». Эта работа не ограничилась анализом одного только последнего издания «Манифеста», вышедшего в 1938 году. Задача заключалась в том, чтобы подвергнуть строгому научному анализу все существующие переводы «Манифеста», изучить результаты более чем полувековой работы в этой области.

Сопоставление различных переводов привело научный коллектив, работавший над подготовкой нового издания «Манифеста», к следующему выводу: во всех имевшихся переводах «Манифеста» определенная группа ошибок оказалась наиболее живучей. И эти ошибки тем более необходимо было устранить, что они укоренились в переводе важнейших формулировок, имеющих первостепенное политическое значение.

Так, во всех без исключения русских изданиях «Манифеста» был обнаружен совершенно ошибочный перевод следующей фразы из предисловия Маркса и Энгельса к немецкому изданию 1872 года: «...wird deshalb durchaus kein besonderes Gewicht auf die am Ende von Abschnitt II vorgeschlagenen revolutionären Massregeln gelegt». С небольшими стилистическими различиями эта фраза во всех изданиях переводилась так: «вовсе не следует придавать исключительного значения предложенным в конце второй главы революционным мероприятиям» (в существовавших переводах встречались и такие формулировки: «особенно важного значения», «существенно важного значения», — смысл же оставался везде один и тот же). Нетрудно заметить, что подобная формулировка находится в прямом противоречии со всеми взглядами Маркса и Энгельса на политику пролетариата в условиях переходного периода. Во второй главе речь идет о таких мероприятиях, как «экспроприация земельной собственности», «централизация кредита в руках государства», «одинаковая обязательность труда для всех» и т. д. Этим революционным мероприятиям Маркс и Энгельс не могли не придавать важнейшего значения. Совершенно очевидно, что мы имеем тут дело с ошибочным переводом.

Но исправить эту ошибку, дать новый, точный перевод данной фразы оказалось делом очень нелегким. Потребовался кропотливый, подчас чисто филологический анализ выражения «besonderes Gewicht». И этот анализ, при сопоставлении различных литературных текстов, где встречаются аналогичные обороты, привел к выводу, что выражение «besonderes Gewicht» имеет в данном контексте иной смысл, чем тот, который был ему придан^[14]. Слово «besonderes» в сочетании «besonderes Gewicht» означает не «особенное», а «отдельное», «самостоятельное», «самодовлеющее».

Это предположение было полностью подтверждено, когда фраза на немецком языке была сопоставлена с той формулировкой, которую дал ей Энгельс в своем предисловии к английскому изданию «Манифеста» 1888 года. Энгельс приводит здесь, в собственном переводе, большой отрывок из предисловия к изданию 1872 г., и встречающееся в этом отрывке выражение «besonderes Gewicht» Энгельсом переводится как «special stress». Таким образом становится совершенно очевидным, что речь идет не о степени важности революционных мероприятий, выдвинутых во втором разделе «Манифеста», а только о том, что им нельзя придавать самостоятельного значения.

В результате этой работы получился следующий перевод всего отрывка: «Практическое применение этих основных положений, как гласит сам „Манифест“, будет повсюду и всегда зависеть от существующих исторических условий, и поэтому революционным мероприятиям, выдвинутым в конце второго раздела, отнюдь не придается самодовлеющего значения».

В новой, исправленной формулировке обнаружилась глубокая внутренняя связь между обеими частями фразы. В первой части фразы говорится о том, что указанные революционные мероприятия всякий раз должны рассматриваться в неразрывной связи с конкретной исторической обстановкой, а во второй — делается логический вывод, что им нельзя придавать самодовлеющего значения.

Новое подтверждение правильности перевода мы находим у Ленина. В термине «besonderes» Ленин (в своих переводах отдельных отрывков из различных произведений Маркса и Энгельса) оттеняет момент самостоятельности, обособленности, в то время как Николай — он и Струве, переводя этот же текст, придавали данному термину оттенок чего-то «важного», «особенного».

В деле изучения ленинской терминологии издание «Манифеста» 1939 года сделало шаг вперед в сравнении с изданием Адоратского. В издании Адоратского были использованы, главным образом, те отрывки в произведениях Ленина, где дается перевод отдельных положений «Манифеста». Но этим нельзя было ограничиться. Необходимо было максимально использовать и те места в произведениях Ленина, которые выражают и развивают основные мысли «Манифеста» без дословного их цитирования. Этим самым дается ключ к пониманию глубочайших идей «Манифеста», и только на такой основе и возможен его науч правильный перевод.

Так, у Ленина мы встречаем следующую формулировку: «...международный характер движения, которое по форме своей — говоря словами «Коммунистического манифеста», — необходимо является сначала национальным»^[15]. Новое издание «Манифеста», следуя указанию Ленина, изменило прежний текст перевода соответствующей фразы «Манифесте». В предшествующих переводах мы читаем: «Если не по содержанию, то по форме борьба пролетариата против буржуазии является прежде всего борьбой национальной». Слово «zunächst», которое в данном контексте означает «сначала», было ошибочно переведено как «прежде всего», что придает термину смысл первоочередной важности, между тем как в подлиннике речь идет о начальной стадии. Мысль «Манифеста» была явно искажена.

Ленинский перевод такого важного термина, как «Eigentumsverhältnisse», неоднократно встречающегося в различных произведениях Маркса и Энгельса, был также использован в новом издании «Манифеста». В то время как во всех предшествующих изданиях «Манифеста» безраздельно господствовал термин «имущественные отношения», в новом издании термин «Eigentumsverhältnisse» переводится так, как переводил его Ленин: «отношения собственности». Терминологическое уточнение и на этот раз явилось уточнением смысла. Термин «имущественные отношения» затемнял принципиально важные положения «Манифеста» в вопросе о Собственности. В подлиннике «Манифеста» с полной ясностью выражена мысль о том, что частная собственность представляет собой только исторически определенную форму собственности, что в социалистическом обществе, где частная собственность будет уничтожена, будет установлена общественная собственность на средства производства. Для передачи этих важнейших положений «Манифеста» термин «имущественные отношения», выражающий отношения людей в рамках буржуазного общества, явно непригоден. Достаточно употребить его в такой связи, как «имущественные отношения в социалистическом обществе», чтобы увидеть, какая опасность искажения идей «Манифеста» скрыта в этом неточном и неудачном обозначении.

В соответствии с ленинской терминологией слово «Gewalt» переводится в издании «Манифеста» 1939 года как «насилие». Здесь дается поэтому правильный перевод определения политической власти: «Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие одного класса для подавления другого». Во всех прежних переводах данной фразы мы вместо термина «насилие» встречаем термин «сила». Марксистское определение политической власти в эти формулировках получило неопределенный, расплывчатый характер.

Принципиально важное значение имеет новая формулировка перевода следующей фразы «Манифеста»: «Sie stellen keine besonderen Prinzipien auf, wonach sie die proletarische Bewegung modeln wollen». Это место в издании1939 года переведено так: «Они (коммунисты) не выставляют никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение» (в подстрочном примечании указывается при этом, что во французском и английском переводах вместо слова «особых» мы встречаем «сектантских»).

В прежних переводах эта фраза давалась в следующем виде: коммунисты «не выставляют никаких особых принципов, сообразно которым они хотели бы формировать пролетарское движение». Мы встречаем в прежних переводах этого места термины: «формировать», «формовать», «придавать форму пролетарскому движению», — смысл всех этих формулировок один и тот же.

Подобный перевод легко может вызвать у читателя представление, будто Маркс и Энгельс в тот период считали, что рабочее движение должно развиваться стихийно, будто они отрицали тогда организующую роль партии. Но что это не так, что принцип сознательности рабочего движения, руководимого партией, уже тогда выдвигался Марксом и Энгельсом, — в этом не оставляет ни малейшего сомнения весь контекст, из которого взята приведенная фраза. Характеризуя роль коммунистов в революционной борьбе пролетариата, «Манифест» говорит: «Коммунисты... на практике являются самой решительной, всегда побуждающей к движению вперед частью рабочих партий всех стран...» Характерно, что Адоратский, как мы видели, дал правильный перевод этой последней фразы и в то же время оставил нетронутой другую, глубоко ошибочную формулировку в этом важнейшем вопросе. Так прочно укоренилась эта традиционная ошибка.

Весьма показательна история этой ошибки. В издании «Манифеста» 1882 г. Плеханов дает следующий перевод указанного места: коммунисты «не выставляют никаких особых принципов, под которые они хотели бы подвести движение пролетариев». Но вот в издании плехановского перевода 1900 года мы встречаем уже новую формулировку: коммунисты «не выставляют никаких особых принципов, сообразно которым они хотели бы формировать движение пролетариев». И эта-то ошибочная формулировка свила себе настолько прочное гнездо во всех последовавших переводах, что в течение почти сорока лет оставалась без изменений. Впервые она была устранена в переводе 1939 года.

Обоснованием новому переводу послужил анализ термина «modem», который был ошибочно переведен словом «формировать». Анализ показал, что это слово означает не только «формирование». Оно имеет и другое значение — извне воздействовать на объект, не сообразуясь с его внутренней природой, а, наоборот, ломая ее, подгоняя ее под готовую схему, образец, «модель». Этот смысл термина, в каком он и употреблен в «Манифесте», передан в новом переводе словом «подогнать».

При работе над улучшением перевода «Манифеста» задача заключалась в том, чтобы точно передать не только его основные теоретические положения, но и тот чрезвычайно богатый конкретный материал, которым насыщен «Манифест». Развертывая перед читателем широкую картину истории человечества, «Манифест» изобилует меткими характеристиками различных исторических периодов, направлений, партий. В этих характеристиках глубина научного анализа сочетается с огромной силой художественного изображения, с поразительной яркостью красок. В передаче этого художественного элемента в «Манифесте» на русский язык издание 1939 года ушло в сравнении с предшествующими.

Рисуя классовый облик «консервативного, или буржуазного, социализма», «Манифест» говорит: «Es gehören hierher: Ökonomisten, Philanthropen, Humanitäre, Verbesserer der Lage der arbeitenden Kiassen, Wohltätigkeitsorganisierer, Abschaffer der Tierquälerei, Mässigkeitsvereinsstifter, Winkelreformer der buntscheckigsten Art». Это место переводилось так: «Сюда относятся экономисты, филантропы, гуманисты, желающие улучшить положение трудящихся классов, организаторы благотворительности, покровители животных, основатели обществ трезвости, мелкотравчатые реформаторы самых разнообразных видов». В этой формулировке гуманисты оказываются в одном ряду с основателями обществ трезвости и покровителями животных. В слове «Humanitare» совершенно стушевался его иронический оттенок.

В издании 1939 года слово «Humanitäre» переведено как «поборники гуманности»; «Verbesserer der Lage der arbeitenden Kiassen» передано словами: «радетели о благе трудящихся классов», а выражение «Abschaffer der Tierquälerei» переведено как «члены обществ покровительства животных». Таким образом в передаче данного отрывка «Манифеста» была воспроизведена его язвительная, бичующая ирония.

Все эти моменты позволяют охарактеризовать издание 1939 года как значительный шаг вперед в деле улучшения перевода «Манифеста».

К столетнему юбилею «Манифеста» вышло новое русское издание, подготовленное ИМЭЛ. При подготовке этого издания был заново проверен весь текст перевода, со всеми относящимися к нему примечаниями.

В результате этой работы в перевод «Манифеста» был внесен ряд поправок стилистического характера. Но были также сделаны и поправки, имеющие принципиальное значение. При новой проверке перевода оказалось, что в тексте 1939 года сохранилось еще несколько неточностей, унаследованных от прежних изданий.

Формулировка «Манифеста», характеризующая коммунистическое общество — «...Ist alle Produktion in den Händen der assoziierten Individuen konzentriert...» — была переведена Плехановым в издании 1882 года, а также в издании 1900 года, следующим образом: «...Все производство сосредоточится в руках ассоциаций...» Плеханов употребляет здесь термин «ассоциация» во множественном числе. Характерно, что эта формулировка перешла к Плеханову из бакунинского перевода. Такой же смысл имеет формулировка этого места и у Воровского: «… все производство сосредоточится в руках объединенных в союзы индивидуумов...», и, наконец, в издании 1939 года мы имеем примерно ту же формулировку: «... все производство сосредоточится в руках объединенных в ассоциации индивидуумов...» Здесь также речь идет не о единой ассоциации, а о многих отдельных ассоциациях.

Но ведь совершенно очевидно, что Маркс и Энгельс имеют в виду единую ассоциацию, которая, как об этом говорится дальше, приходит «на место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями»^[16].

В юбилейном издании эта ошибка устранена. Мы здесь читаем: «...все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов...» (термин «ассоциация» дается здесь в единственном числе).

Подобная поправка оказалась тем более необходимой, что фальсификаторы марксизма из II Интернационала (как, например, Кунов) построили целую «концепцию», согласно которой Маркс будто бы одно время был приверженцем федерализма в духе Прудона. Эта теорийка с откровенной наглостью утверждала, будто Маркс представлял себе социалистическое общество как совокупность отдельных «ассоциаций», «хозяйственных товариществ». В качестве «доказательства» приводилась одна единственная, и при этом совершенно искаженная, фраза из «Нищеты философии», в которой также встречается термин «ассоциация». И вот ассоциация в смысле нового, социалистического типа производственных отношений подменяется «ассоциациями» в смысле отдельных, мелких хозяйственных объединений. Эта явная клевета на Маркса была пущена в ход Куновым в его бессильной, смехотворной «критике» ленинского понимания государства. В юбилейное издание включены новые примечания. Они отражают, главным образом, изменения, которые были сделаны в английском издании 1888 года, проредактированном Энгельсом. Так, к словам «Манифеста»: «современная буржуазная частная собственность... держится ... на эксплуатации одних другими» — дается примечание, указывающее, что в английском издании слова: «эксплуатации одних другими» заменены словами, «эксплуатации большинства меньшинством». Еще большее значение имеет примечание, которое дается к следующим словам «Манифеста»: «пролетариат должен прежде всего... подняться до положения национального класса». В примечании к этому месту указывается, что в английском издании 1888 года здесь говорится: «...подняться до положения ведущего класса нации».

Все эти примечания позволяют глубже и правильнее понять смысл положений «Манифеста».

Оглядываясь на почти восьмидесятилетний путь, который был пройден «Манифестом» в его переводах на русский язык, мы видим, что в истории этих переводов ярко отразилась острая, напряженная партийная борьба. Правильные, строго научные формулировки выковывались в борьбе с неправильными, искажающими смысл «Манифеста».

Здесь обнаруживается вполне определенная закономерность: чем ярче разгоралась борьба за «Манифест», за претворение его идей в жизнь, тем все больше и больше терял свое революционное значение плехановский перевод. Появление этого перевода в рязановском издании, повторившем сорок лет спустя после первого издания, в новую историческую эпоху, давно устаревшие формулировки, явилось огромным шагом назад.

Наоборот, ленинская, большевистская линия в переводе «Манифеста» — это линия движения вперед, линия все большего проникновения в великие идеи «Манифеста». И чем больше тот или иной перевод черпал и черпает из живого источника гениальных произведении Ленина и Сталина, тем в большей степени удается этому переводу донести до русского читателя живой голос Маркса и Энгельса, их пламенный призыв к низвержению буржуазного строя, к созданию нового, бесклассового общества.

В нашей стране пророческие слова Маркса и Энгельса воплотились в жизнь, и «Манифест Коммунистической партии» — это бессмертное произведение, которое товарищ Сталин назвал «песнью песней марксизма», — звучит для нас как торжествующая и вдохновенная песнь победившего социализма.