К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин о социальных противоречиях и развитие социализма

Министерство народного образования Киргизской ССР. Киргизский ордена трудового красного знамени Государственный университет имени 50-летия СССР. Сборник научных трудов. Фрунзе. 1989.

К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин о социальных противоречиях и развитие социализма: Сборник научных трудов. Кирг. гос. ун-т. Фрунзе, 1989. 124 с.

В сборнике анализируется диалектика противоречий социализма с целью наметить источники возникновения и преодоления факторов торможения в социалистическом обществе. Исследование осуществляется на методологических основаниях, разработанных К. Марксом и Ф. Энгельсом для анализа общественных противоречий.

Сборник рассчитан на ученых работников, преподавателей и студентов-философов, историков и социологов, а также всех интересующихся теоретическими проблемами перестройки советского общества.

Рецензенты:

• У. С. Адабаев,
• Т. М. Байтериков,
• Ч. С. Джаманкулова,
• Д. Т. Уметалиева.

Редакционная коллегия:

• Шелике Вальтраут Фрицевна. (ответственный редактор),
• Потоцкий В. А.,
• Тишин А. И.,
• Масаулов С. И. (ответственный за выпуск).

Бокошев Ж. Б. Карл Маркс и проблема предпосылочности познания социальных противоречий

Мысль о том, что человеческое познание по сути своей предпосылочно, то есть мы познаем мир на основе определенных представлений, понятий, предположений, которые являются продуктами предшествующего познавательного опыта, «неизвестное» дается нам в свете уже «известного» — звучит достаточно тривиально. «Чистое начало познания» — выражение бессмысленное и бессодержательное. Однако далеко не тривиальны последствия и значения этого очевидного для здравого смысла положения в рамках гносеологических и методологических размышлений и разработок. Оно специально отмечено еще Платоном и стало одним из важных предметов кантовской «критической философии», оно представляет особый интерес для феноменологии и герменевтики. Тем не менее еще рано говорить о том, что у нас имеется достаточно стройная и обоснованная концепция (теория) содержательной предпосылочности человеческого мышления и познания. Выявление концептуальных, содержательно-смысловых детерминаций сознания, определение детерминационных связей и механизмов системы знания, объяснение конкретно-исторических границ, возможностей, горизонтов человеческого осмысления и понимания действительности — задача крайне трудоемкая и очень сложная для теоретико-методологической мысли. В этом плане огромно эвристическое значение методологии К. Маркса, где зафиксирован, определен ряд таких моментов человеческой деятельности и сознания, которые приобретают особое звучание и смысл в свете проблематики предпосылочного знания (и концептуальной детерминации познания).

Проблема предпосылочности познания не является автономной и самоценной в методологии К. Маркса. Постановка этой проблемы и ее решение в определенных отношениях есть часть той научной, концептуально-теоретической революции, которая совершена основоположниками марксизма в области социальных учений. Вопросы, так или иначе связанные с содержательно-смысловой обусловленностью, детерминированностью представлений, идей, взглядов, мыслительно-познавательной деятельности в целом, обсуждаются К. Марксом в различном концептуальном контексте.

У Маркса понятие «предпосылка» фигурирует как в онтологическом, так и в гносеологическом смыслах. Высказывания, имеющие прямое или косвенное отношение к вопросу о предпосылках, условиях возникновения и существования тех или иных экономических, социально-политических явлений и событий, встречаются на страницах работ К. Маркса довольно часто. При этом он не раз подчеркивает важное значение предварительного анализа и определения характеристик, черт предпосылок для правильного понимания и оценки сущности изучаемого предмета.

«Условия и предпосылки становления, возникновения капитала предполагают как раз то, что капитал еще не существует, а только лишь становится, следовательно, они исчезают при действительном капитале, при том капитале, который, исходя из собственной действительности, сам полагает условия своего собственного осуществления»^[1] — писал К. Маркс. Диалектика условия и обусловленного, предпосылки и результата здесь рассматриваются в онтологическом плане. Возникновение капитала предполагает существование определенных действительных условий в сфере материального производства, в системе производственных отношении.

Если в «онтологическом» плане рассматриваются реальные материальные предпосылки существования и развития изучаемого явления, то в «гносеологическом» плане в центре внимания находятся содержательные (когнитивные) предпосылки познания данного предмета, условия его понимания и осмысления.

В «Святом семействе» К. Маркс и Ф. Энгельс подчеркивают: «Подобно тому как первая критика всякой науки необходимо находится во власти предпосылок той самой науки, против которой она ведет борьбу, так и произведение Прудона „Что такое собственность?“ представляет собой критику политической экономии с точки зрения политической экономии»^[2]. Здесь имеется в виду гносеологическая ситуация — предпосылочность теоретического мышления, точнее, предпосылочность критического анализа политико-экономических идей. В критике, данной К. Марксом, классической буржуазной политэкономии определяющее значение имеет критика ее концептуальных предпосылок.

В связи с этим хотелось бы специально отметить следующие обстоятельства. Во первых, деление «онтологического» и «гносеологического» смыслов понятия «предпосылка» относительно, условно. Предпосылки возникновения и существования реального предмета могут оказаться предпосылками познания этого же самого предмета. Во-вторых, познание предпосылочно и в том отношении, что для его осуществления необходимы определенные «бытийные» условия: взаимодействие субъекта и объекта, инструментально-техническая база, экономически-производственная потребность, социальный заказ, материальные, личные интересы и т. д. При всей правомерности и обоснованности такой широкий подход достаточно тривиален и мало интересен. Методологически важным и перспективным кажется нам более «узкая», специфическая трактовка предпосылочности познания, а именно, — выделение его концептуальных, содержательно-смысловых оснований, фона, контекста. При этом, разумеется, надо исходить из диалектики внешних и внутренних факторов развития знания, предостерегая себя от «ловушек» как экстернализма, так и интернализма, от крайностей в оценке роли и значения социально-экономических и познавательно-теоретических структур и механизмов.

В данной статье мы намерены выделить отдельные теоретические положения К. Маркса, важные для освещения и понимания предпосылочности познания социальных противоречий.

Проблема социальных противоречий занимает важное место в методологии социального познания (хотя, как это ни парадоксально, в большинстве работ наших специалистов, посвященных методологическим вопросам познания социальной реальности, она остается вне поля зрения или же на периферии размышлений) потому, что согласно материалистической диалектике, познание предмета — это, прежде всего, раскрытие его внутренних противоречий, сущность предмета заключена в его основном противоречии, которое является источником и движущей силой его развития, его существования. Разумеется, эта азбучная истина марксистской диалектики непосредственно относится и к социальному познанию. И в этом смысле познание социального объекта — это, прежде всего, познание его противоречий. Но последнее сопряжено с серьезными методологически ми трудностями, познавательными проблемами, среди которых нами выделяются вопросы, связанные с предпосылочным характером человеческого познания.

Сегодня, в условиях коренной перестройки всех сфер жизни советского общества, все активнее и интенсивнее выявляются противоречия нашего социального развития, обсуждаются они и на страницах периодической печати, и на страницах научных работ. Но ведь было время (30-40-е годы), когда в обществоведческой литературе господствовало мнение, согласно которому противоречия при социализме невозможны. Потом признавалось существование отдельных противоречий в социалистическом обществе. В этом как раз проявилась предпосылочность нашего понимания социальных противоречий. Притом она проявилась в виде предубеждения, предрассудка. Здесь научный, т. е. марксистский, анализ социальных процессов уступил место понятиям обыденно-повседневного мышления: «социализм, и какие еще противоречия». Таким образом, в известной мере само понятие «социальное противоречие» нагружено исходно-негативным смыслом — это то, отсутствие чего свидетельствует о социальном прогрессе, о поступательном характере общественного развития. В данном случае, элементарное положение марксистской диалектики, что развитие возможно лишь на основе возникновения и разрешения противоречий — как-то не принималось во внимание или же считалось, что оно не относится к социализму.

Однако пересмотр этой метафизической предпосылки и признание существования социальных противоречий и при социализме (признание их в качестве источника и движущей силы общественного развития) не является достаточным условием правильного определения и эффективного разрешения социальных противоречий.

Нет абстрактного, самостоятельно существующего противоречия. Любое противоречие конкретно-предметно, т. е. это взаимодействие взаимообусловленных и взаимоисключающих сторон конкретного предмета. О развитии какого именно предмета идет речь? Явный или скрытый ответ на этот вопрос должен быть фоном, основанием познания и осмысления особенностей данного противоречия. Многие наши ошибки, заблуждения, неудачи в понимании социальных противоречий обусловлены недостаточным вниманием к этому условию познания. Нередко отсутствует четкость и определенность в вопросе о том, противоречия какого именно социального объекта в данном случае рассматриваются.

Следующие высказывания К. Маркса свидетельствуют о том, какое значение придается им данному вопросу. Он по поводу гегелевской философии права пишет: «... Подлинно философская критика современного государственного строя не только вскрывает его противоречия как реально существующие, но и объясняет их; она постигает их генезис, их необходимость. Она их постигает в их специфическом значении. Это понимание состоит, однако, не в том, чтобы, как это представляет себе Гегель, везде находить определения логического понятия, а в том, чтобы постигать специфическую логику специфического предмета»^[3]. Имея в виду противоречия развития искусства, К. Маркс замечает: «Трудность заключается только в общей формулировке этих противоречий. Стоит лишь определить их специфику, и они уже объяснены»^[4].

«Специфическая логика специфического предмета», «специфика противоречий» связана с конкретно-предметным характером противоречий. Образ предмета, структурно целостный и упорядоченный, является содержательной предпосылкой познания его внутренних противоречий. Он может быть явным или неявным, осознанным или неосознанным, но он — этот «образ» — определяет во многом ход мысли, познания в процессе выявления и разрешения противоречий. Поэтому проблемные ситуации в познании социальных противоречий требуют возвращения назад, к исходным предпосылкам мышления, в частности, к «образу» социального объекта, противоречиями которого мы заняты. Правильное конкретно-предметное определение (предопределение) социального противоречия — важное условие его познания, осмысления.

Выдвигая новую социально-историческую концепцию — материалистическое понимание истории и общества, К. Маркс и Ф. Энгельс особое внимание обращают на предпосылки новой теоретической позиции. Они пишут: «Предпосылки, с которых мы начинаем, — не произвольны, они — не догмы... Это — действительные индивиды, их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью. Таким образом, предпосылки эти можно установить чисто эмпирическим путем»^[5]. Эти предпосылки социально-исторического процесса становятся предпосылками социального познания в результате нового осмысления, теоретической оценки. Они ведь существовали и раньше, до Маркса. Но прежние мыслители (включая материалистов) не «видели» их, проходили мимо, не считали их «действительными предпосылками». Новая концепция, исходя из единства практики и теории, материально-эмпирические предпосылки делает предпосылками теоретического осмысления этой действительности.

Да, «образ предмета», будучи концептуальным фоном, контекстом, рамкой нашего мышления, определяюще воздействует на познание противоречий. Но не все так просто. Дело в том, что в связи с методологическим осмыслением предпосылок мышления возникает следующий вопрос: всегда ли «начало» («предпосылки») реального социального процесса должно быть «началом» («предпосылками») познания этого процесса? Или возможны здесь несовпадение, расхождение, обратный ход и другие варианты? Этот вопрос звучит тем более резонно, что у К. Маркса встречаются «как бы» противоречащие друг другу методологические положения.

«Размышления над формами человеческой жизни, а следовательно, и научный анализ этих форм, вообще избирает путь, противоположный их действительному развитию. Оно начинается post festum (задним числом), т. е. исходит из готовых результатов процесса развития. Формы, налагающие на продукты труда печать товара и являющиеся поэтому предпосылками товарного обращения, успевают уже приобрести прочность естественных форм общественной жизни, прежде чем люди сделают первую попытку дать себе отчет не в историческом характере этих форм, — последние уже, наоборот, приобрели для них характер непреложности, — а лишь в их содержании»^[6]. Законченные формы товарного мира (или, как говорит К. Маркс, «нелепые формы») скрывают за вещами общественные отношения людей.

«Такого рода формы как раз и образуют категории буржуазной экономии. Это — общественно-значимые, следовательно, объективные мыслительные формы для производственных отношений данного исторически определенного общественного способа производства — товарного производства»^[7].

Здесь К. Марксом подчеркнуты важнейшие характеристики человеческого сознания, связанные с проблемой концептуальной детерминации. Экспликация смыслового содержания этих положений чрезвычайно важна с точки зрения тематики наших рассуждений. Но отложив пока это на «потом» и продолжая обсуждение вопроса о взаимоотношении «начала» реального процесса и «начала» его познания, нам хотелось бы закрепить тот пункт нашей мысли, в связи с котором приводились эти высказывания К. Маркса еще следующими его утверждениями. Объясняя причину, почему главной иллюстрацией его теоретических выводов служила Англия, он пишет: «Дело здесь, само по себе, не в более или менее высокой ступени развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из естественных законов капиталистического производства. Дело в самих этих законах, в этих тенденциях, действующих и осуществляющихся с железной необходимостью. Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего»^[8]. И еще остается напомнить читателю знаменитый афоризм Маркса: «анатомия человека ключ к анатомии обезьяны».

Таким образом, в работах К. Маркса имеются два методологических положения, которые как бы противоречат друг другу, взаимоисключают: 1) начало познания совпадает с «началом» развития объекта; ход познания совпадает с ходом развития объекта; 2) более развитое есть исходный пункт для познания менее развитого: знание о последующем состоянии предмета выступает предпосылкой познания его предшествующего состояния.

Обычно предлагается следующее объяснение этого методологического противоречия: оба положения правомерны, только в разных отношениях, условиях. Не отрицая правомерность такого толкования, можно предложить и следующий вариант: необходимо различать «начало познания» и «предпосылки познания». Тогда, действительно, начало познания совпадает с «началом предмета», познание начинается (описание, анализ и т. д.) с простейших элементов изучаемого явления. А вот «знание о развитом» выступает как предпосылка понимания неразвитого, нижестоящего. Разумеется, предлагаемый нами вариант объяснения нуждается в серьезном обосновании и критическом анализе. При этом должны быть приняты во внимание результаты споров и дискуссий, связанных с определением соотношения анализа и синтеза, исторического и логического, абстрактного и конкретного в познании.

Резюмируя данный пункт нашего рассуждения, следует подчеркнуть, что социальное противоречие находится постоянно в «движении»: оно возникает, созревает, проявляется в полном объеме, обостряется и разрешается. Поэтому последовательное и системное мысленное воспроизводство (моделирование) динамики социального противоречия, этапов его «жизненного цикла» крайне важно с точки зрения задач и потребностей социального познания и управления. А такое адекватное воспроизводство (в пространстве мысли, теории) возможно, надо полагать, в свете «зрелого», «определенного» противоречия. В свете «образа» этого противоречия (кроме того, как мы помним, у нас имеется «образ предмета», о противоречиях которого идет речь) мы выясняем, когда и где оно возникло, в каком виде, как в дальнейшем развивалось и куда идет его дальнейшее движение, и, самое главное, как можно его разрешить.

И теперь мы вернемся к вышеприведенному высказыванию Маркса, где, как нам кажется, подчеркнута существенная черта предпосылочного знания. Мы имеем в виду мысль о формах, которые в результате социальных трансформаций приобретают «прочность естественных форм общественной жизни», «характер непреложности», которые, отражаясь в категориях буржуазной экономии, выступают как объективные мыслительные формы. К. Марксом выделена на материале политической экономии важная характеристика концептуальных предпосылок человеческого мышления (и она важна с точки зрения проблем познания социальных противоречий), а именно: эти предпосылки (идеи, представления, образы, предположения и т. д.) обычно носят скрытый, глубинный характер; они для субъекта познания являются «естественными», очевидными, само собой разумеющимися, и поэтому в социальной коммуникации, в речи, в тексте они выражаются имплицитно, косвенным образом, в неявном виде. Но мы рассуждаем на фоне вот таких неявных знаний, в рамках этих концептуальных структур. Они составляют основу наших выводов, умозаключений. Маркс это показал в контексте критики буржуазной экономической мысли. И для нас представляют особый интерес те моменты этой критики, которые имеют непосредственное отношение к проблемам познания социальных противоречий.

К. Маркс говорит о мистификации капиталистического способа производства, овеществлении общественных отношений, подчеркивает, что даже лучшие из представителей классической политической экономии — «да иначе оно и быть не может при буржуазной точке зрения, — в большей или меньшей мере остаются захваченными тем миром видимости, который они критически разрушили, и потому в большей или меньшей мере впадают в непоследовательность, половинчатость и неразрешимые противоречия. Столь же естественно, с другой стороны, что действительные агенты производства чувствуют себя совершенно как дома среди этих отчужденных и иррациональных форм: капитал — процент, земля — рента, труд — заработная плата, ибо они движутся этих формах внешней видимости и постоянно имеют дело с ними. Не менее естественно поэтому, что вульгарная политическая экономия, которая представляет не что иное, как дидактическое, более или менее доктринерское истолкование обыденных представлений действительных агентов производства, и которая лишь вносит известный рациональный порядок в эти представления»^[9].

Говоря о «мире видимости», превращенных формах, фетишизации, К. Маркс отмечает, что они «кажутся именно тем, что они представляют на самом деле, т. е. не непосредственно общественными отношениями самих лиц в их труде, а, напротив, вещными отношениями лиц и общественными отношениями вещей»^[10].

Теоретические последствия и эвристические возможности марксова учения о превращенных формах социальной жизни, о мире видимостей, о фетишистском сознании еще недостаточно осмыслены в рамках методологии социального познания. Здесь же следует подчеркнуть методологическое значение этого учения для познания социальных противоречий.

Определение противоречия, объяснение его возникновения и существования, выбор способов и средств его разрешения могут быть осуществлены с различных точек зрения («буржуазной», «вульгарно-политэкономической», «обыденной» и т. п.), которые и есть различные содержательные предпосылки познания социальных противоречий. Характер и степень видимости, фетишизации, иллюзии при этом во многом определяются особенностями познавательных предпосылок. Существенно отличаются друг от друга предпосылки не только обыденного и научного сознания, но и различных теоретических систем, концепций, имеющих предметом своего объяснения противоречия социального развития. Подлинно научное познание социальных противоречий связано с материалистическим пониманием истории.

При рассмотрении, социальных переворотов «необходимо всегда отличать, — писал К. Маркс, — материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями»^[11].

Будучи определяющими и исходными, «противоречия материальной жизни» отражаются в сознании, осознаются людьми через призму социальных отношений, идеологических форм, порождая противоречия в этих областях общественной жизни. Будучи зависимыми и вторичными, эти отношения, формы в свою очередь выступают предпосылками осмысления противоречия материальной жизни, то есть здесь мы имеем дело со своеобразным взаимопереходом предпосылок и ими обусловленных результатов, о чем не раз писал К. Маркс.

Для научного осмысления социальных противоречий, для практического их разрешения важны категории сущности и явления, сущности и существования. Потому что не только практическое, но и теоретическое сознание часто остается на уровне явлений социальных противоречий, принимая их за сущность. Как неоднократно подчеркивает К. Маркс, даже Гегель, этот «великий диалектик» не смог достойно выйти из такой познавательной ситуации.

«Более глубоким является у Гегеля то, что раздельность гражданского общества и общества политического он воспринимает как противоречие. Ошибочном, однако, является то, что он довольствуется простой видимостью, разрешения этого противоречия и выдает ее за самую сущность дела»^[12]. Далее: «Главная ошибка Гегеля заключается в том, что он противоречие явления понимает как единство в сущности, в идее, между тем как указанное противоречие имеет, конечно, своей сущностью нечто более глубокое, а именно существенное противоречие»^[13].

Познавательный переход от явления к сущности, разграничение сущности социального противоречия и его проявлений зависят от организации социального мышления, от его оснований и предпосылок. Мышление, ориентированное на выявление внутренних противоречий процесса, имеющее опыт «работы с противоречиями», готовое на по иск необходимых и рациональных способов и средств их разрешения — это мышление развитой культуры.

Сложное переплетение социальных явлений и процессов, причинно-следственных, функциональных, детерминационных связей и зависимостей делает познание социальных противоречий трудной задачей как для науки, так и для практического сознания. К. Маркс писал: «То противоречие между производительными силами и формой общения, которое ... уже неоднократно имело место в предшествующей истории, не угрожая, однако, ее основам, должно было каж дый раз прорываться в виде революции, причем оно вместе с тем принимало и различные побочные формы — как совокупность всех коллизий, как коллизии между различными классами, как противоречия сознания, идейная борьба и т. д., политическая борьба и т. д. Если стоять на ограниченной точке зрения, то можно выхватить одну из этих революций; сделать это тем легче, что сами индивиды, от которых исходили эти революции, составляли себе, в зависимости от своего культурного уровня и от ступени исторического развития, всякого рода иллюзии насчет своей собственной деятельности»^[14].

Возникновение и существование иллюзий в общественном сознании, в социальном познании обусловлено рядом объективных и субъективных причин, внутренней культурой личности и культурой общества, идеологическими и экономическими структурами и т. д. Власть иллюзорного сознания особо чувствуется в восприятии и осмыслении социальных противоречий. Неадекватное, иллюзорное понимание социального противоречия зачастую оказывается причиной «иллюзорного» разрешения противоречия, отхода от действительного его разрешения, причиной самообмана и самоуспокоения. К. Маркс на это обращает особое внимание. Он в «Капитале» пишет о попытках разрешить реальные противоречия, не получившие реального разрешения, с помощью фраз, путем изменения наименования вещей^[15].

В заключение хотелось бы подчеркнуть теоретическое и методологическое значение следующего утверждения К. Маркса в контексте нашей проблематики.

Всякое следствие борется против существования своих предпосылок. «Следствие начинает бороться за существование своих предпосылок как только появляется новый принцип, выступающий не против существования этих предпосылок, а против принципа этого существования»^[16]. Здесь Марксом подчеркнут интересный момент диалектики предпосылок и следствия. Дело в том, что следствие вытекает из определенных предпосылок и по отношению к ним является новообразованием (выступает в известном смысле как «иное» собственных предпосылок), тем самым оно их отрицает, снимает в себе. В то же время существование самого следствия связано сосуществованием его предпосылок, они предполагаются.

«Методологический вариант» такой диалектики предпосылки и следствия рассмотрен К. Марксом подробно на материале буржуазной политэкономии.

«Все рассуждения политической экономии имеют своей предпосылкой частную собственность. Это основная предпосылка принимается ею в качестве непреложного факта, не подвергаемого ею никакому дальнейшему исследованию... Политическая экономия, принимающая отношения частной собственности за человеческие и разумные, непрерывно впадает в противоречие со своей основной предпосылкой — частной собственностью, в противоречие, подобное тому, в которое впадает теолог, когда он, постоянно истолковывая религиозные представления на человеческий лад, тем самым беспрестанно грешит против своей основной предпосылки — сверхчеловечности религии»^[17].

И это теоретическое противоречие разрешено в марксизме, когда частная собственность — этот «непреложный факт» буржуазной политэкономии, ее очевидная, «естественная» предпосылка — стала предметом критико-рефлексивного анализа, предметом диалектико-материалистического изучения.

Проблема предпосылочности познания социальных противоречий, значение марксистской методологии для ее постановки и решения нами рассмотрены здесь в общих чертах, в какой-то степени фрагментарно. В оправдание могу сказать лишь то, что данная проблема очень сложная и достаточно удовлетворительное ее решение может быть результатом коллективных теоретических усилий.

Шелике В. Ф. Всеобщие противоречия социальной деятельности и их проявление при социализме

Ссылка на статью

Потоцкий В. А. Государство и гражданское общество, Карл Маркс и современность

Одной из главных задач проходящей в стране перестройки является задача совершенствования социалистического государства, поворота его лицом к социальным проблемам, а следовательно, и оттачивания его функции орудия социалистического развития. На XXVII съезде КПСС и январском (1987) Пленуме ЦК КПСС неоднажды отмечалась сложившаяся у нас оторванность государства от социальных проблем, «появилась своеобразная глухота к социальным вопросам»^[18] со стороны государственных и хозяйственных органов. Впрочем, этот упрек в известной степени можно распространить и на партийные органы, и на органы, осуществляющие руководство другими организациями (профсоюзом, комсомолом и др.). В 70-80 годы развилось даже определенное противоречие между программной установкой на рост благосостояния народа, между провозглашением удовлетворения материальных и духовных потребностей трудящихся в качестве высшей цели экономической политики партии и государства, с одной стороны, и с другой стороны, реальным хозяйственным механизмом, его реальными действиями в области экономической и социальной политики, ориентированными на «валовые» показатели, использование «остаточного» принципа выделения средств на социальные нужды и т. д.

Одновременно перестройка, демократизация всех сфер жизни общества показали и противоположную проблему — инертность огромной массы трудящихся, известную долю апатии к общественным делам.

Перестройка требует и переосмысления. Сейчас уже нет особой надобности доказывать наличие крупных и остро стоящих проблем во всех сферах жизни социалистического общества. На повестке дня стоит их осмысление, углубленный анализ и поиски путей решения. Речь, можно сказать, идет о переходе от явления к сущности, к постижению глубинных закономерностей развития социализма. И здесь необходим переход на высокий уровень обобщения, который под силу лишь философскому подходу. Выход на широкий философский уровень анализа реальной действительности позволяет «за деревьями увидеть лес», т. е. эксплицировать те тенденции и закономерности развития, в рамках которых только и могут быть значимыми отдельные, как негативные, так и позитивные явления и факты.

В случае с проблемой отношения государства к социальной сфере выбор философского подхода начинается с решения вопроса: насколько сложившийся в последнее время разрыв между государственной политикой и социальными потребностями объясняется только субъективными ошибками в сфере политического руководства. Ведь ошибки сами по себе не создают тенденции, они лишь открывают ей путь. Точнее будет сказать закрывают путь одной тенденции и открывают другой. В свое время К. Маркс критиковал «политический рассудок» за апелляцию к волевым, только политическим рычагам в решении коренных социальных вопросов. Это было результатом «ошибок», т. е. действий, основанных на неадекватном понимании соотношения политической и социальной сфер. Например, причину характерного для начальной стадии развития капитализма социального бедствия под названием «пауперизм» король английский усматривал в злой воле бедных, в их нежелании работать; Наполеон — в нераспорядительности государственных чиновников; король прусский — в недостаточной благотворительности богатых. Поэтому первый казнил или загонял в работные дома бедных, второй — наказывал чиновников, а третий — увещевал богатых. Все три способа решения одной и той же проблемы суть субъективные ошибки, примеры субъективной слепоты буржуазного «политического рассудка» в его отношении к социальным проблемам вообще.

«Политический рассудок» следует отличать от политического разума, т. е. от такого политического решения социальных вопросов, которое опирается на научный подход к общественным явлениям. Это касается и проблемы соотношения политической и социальной сфер. М. С. Горбачев на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС, оценивая первые результаты работы по перестройке, подчеркнул, что необходимо вновь вернуться к анализу стоящих перед нами проблем, нужно «углубить этот анализ, понять причины негативных процессов и выработать меры, которые ускоряют наше движение, гарантируют от повторения ошибок, позволяют идти только вперед, на деле доказывая органически присущую социализму способность к постоянному самосовершенствованию»^[19]. Нацеленность на углубленный, объективный анализ, стремление выявить объективные причины происходящего, ориентированность в анализе на революционно-преобразующее отношение к действительности — все это неотъемлемые атрибуты научного, политически разумного подхода к общественным процессам.

Какие же общие, философского уровня проблемы стоят за вопросами отношения между социалистическим государством и социальной сферой жизнедеятельности людей? Суть нужно искать в соотношении политической и социальной сфер вообще. Причем характерно, что с исследования соотношения политической и социальной сфер жизнедеятельности людей, с выяснения взаимоотношения между «государством» и «гражданским обществом» начинает К. Маркс развитие теории материалистического понимания истории.

Проблема соотношения «государства» и «гражданского общества», точнее говоря, политической и социальной сфер общества, имеет ярко выраженный философский аспект, который можно сформулировать следующим образом: их соотношение является важнейшим моментом диалектики единичного и общего в человеческой деятельности. Именно в этом ракурсе начинал исследовать К. Маркс закономерности взаимодействия «государства» с «гражданским обществом». Для более полного введения в проблематику напомним некоторые исходные моменты марксова подхода.

Представители политической мысли XVIII века, а вслед за ней и Гегель, рассматривавшие государство как сферу осуществления всеобщих интересов граждан, противостоящую «гражданскому обществу» (сфере существования их частных интересов) и не ставившие во главу угла классовую природу государства, не совершали безоговорочной ошибки. Это был подход, выхватывающий лишь одну строну явления, но существенную. В самом деле, политическая сфера общества, и в частности государство, возникшая как следствие классового расслоения, выполняла в истории и роль арены борьбы за всеобщие интересы. А объективно обусловленная потребность в каком-либо способе выражения последних существовала всегда. В условиях классово-антагонистического общества государство было преимущественной сферой общества, основной общественной организацией (наряду, пожалуй, с религией), на которую могли бы быть направлены помыслы и действия людей по осуществлению всеобщих интересов. Причем государство было не только объектом вожделения господствующих классов, но и мечтаний угнетенных, мечтаний, как правило, утопических. Каждый вкладывал свое, близкое ему классовое содержание в понятие всеобщих интересов. Характерно, что по поводу реально существующих властей у эксплуатируемых классов иллюзий чаще всего не было. Но что касается самого государства, государственного строя как такового, государства как общественной организации, то редко кто сомневался в том, что это и есть единственно возможная форма, способ выражения всеобщих интересов, а государственный механизм как таковой — единственный гарант их защиты.

Для утверждения этой иллюзии вовсе нет необходимости вдалбливать ее в сознание угнетенных масс. Отношение к государству как к гаранту защиты всеобщих интересов настолько доминирует, что подавляет любую мысль, содержащую сомнение. Ф. Энгельс очень точно характеризует это отношение как «суеверное почтение к государству и ко всему тому, что имеет отношение к государству». Что касается причин, то, продолжает Ф. Энгельс, это «суеверное почтение ... тем легче укореняется, что люди привыкают с детства думать, будто дела и интересы, общие всему обществу, не могут быть иначе выполняемы и охраняемы, как прежним способом, то есть через посредство государства и его награжденных доходными местечками чиновников»^[20]. Нужен очень сильный интеллектуальный взрыв, чтобы вырваться из-под влияния этой парадигмы. Кстати, анархизм, как «голое» отрицание государства, нельзя назвать интеллектуальным взрывом, поскольку, впадая в метафизическую крайность, он преимущественно апеллирует к эмоциональным основаниям.

На отношении различных слоев населения к государству необходимо сделать акцент, поскольку оно (отношение) не остается без последствий к его реальному существованию, к его эволюциям. Классово-антагонистическое государство по сущности своей есть механизм для осуществления эксплуатации одного класса другим, но в сознании большинства граждан (в том числе и угнетенных) оно выступает, хотя и иллюзорно, как организация общества, как единственно возможный способ выражения и осуществления всеобщих интересов. На этой иллюзии, в частности, и держится успех демагогии господствующих классов.

С победой социалистической революции сущность государства, его положение по отношению к социальной сфере (к «гражданскому обществу») кардинально меняются. В. И. Ленин обосновал необходимость слома старого государственного механизма. Социалистическое государство возникает как действенное выражение всеобщих интересов трудящихся во главе с рабочим классом. Таким выразителем и гарантом всеобщих интересов и воспринимают трудящиеся массы свое государство. Но является ли это достаточным условием единства всеобщих и частных интересов граждан социалистического государства? Исключается ли опасность отрыва «государства» от «гражданского общества», т. е. от тех организованных и неорганизованных, индивидуальных и коллективных, семейных и групповых форм жизнедеятельности, в которых граждане государства осуществляют свои жизненные интересы?

Чтобы выделить основные методологические моменты, позволяющие ответить на эти вопросы (поставленные, кстати, самой жизнью), обратимся к К. Марксу. Основное положение, в котором К. Марксом первоначально был выражен центральный методологический принцип материалистического понимания истории, гласит следующее: не государство определяет «гражданское общество», а, наоборот, «гражданское общество» выступает определяющим по отношению к государству. Это справедливо применительно к социалистическому государству в не меньшей степени, чем к государствам эксплуататорского типа. Хотя механизм зависимости существенно различается.

Общая идея данного вывода К. Маркса, выступающая в качестве методологического базиса и разработанная, буквально выстраданная еще домарксистской философской мыслью, сводилась к следующему: общество со всеми его компонентами — сферой всеобщих интересов (государством, а если брать широко, то политической организацией общества вообще), сферой частных интересов (гражданским обществом, семьей и др. формами общностей людей) — необходимо рассматривать как целое. Сами общественные компоненты выступают лишь как моменты целого. В этом выводе К. Маркс опирался на достигнутые до него, в частности Гегелем, уровень философской мысли. Более того, К. Маркс высоко оценивал и более конкретную идею Гегеля об обществе как органической системе, т. е. об определенном характере структурированности целого^[21].

Из этих методологических предпосылок достаточно непосредственно вытекал вывод о «несамостоятельности» каждого из компонентов общества, в том числе и государства. Чтобы понять природу последнего, нужно соотнести его с обществом в целом. Если же государство претендует на то, чтобы провозглашать себя обществом во всем его объеме, то здесь что-то не так.

С этого пункта начинается специфически марксистское движение исследовательской мысли. Сущностью всех общественных образований и самого общества в целом К. Марксом признается человек, причем человек не природно, а социально обусловленный — во всей совокупности его жизненных отношений, т. е. как бы вбирающий в себя всю целостность общества. Именно этот вывод стоит в центре «Тезисов о Фейербахе»^[22].

Изложенное относится к азбуке марксизма и в определенной мере считается даже признаком дурного тона, когда с этого «азбучного» уровня (а точнее говоря — с уровня основополагающих принципов) строятся суждения о таких конкретных явлениях, как, например, государство. А напрасно. Применительно к нашей проблематике вывод о человеке (не забудем: социально обусловленном) как сущности всех общественных форм приводил к следующим положениям: все общественные образования — государство, семья и т. д. — есть результат объективирования человека, его социальных качеств^[23]. Отсюда следует, что общество таково, каково развитие человека, его деятельности; и одновременно человек таков, каким сформирует его общество^[24].

Точно так же диалектично взаимодействуют друг с другой всеобщие и частные интересы. Они образуют единство, но единство диалектическое, развивающееся в иные периоды до противоположностей, вплоть до общественных антагонизмов. Целое общество, как необходимое условие и результат жизнедеятельности человека, в периоды конфликтов делится на противостоящие друг другу сферы всеобщих и частных интересов, «государство» и «гражданское общество», политическая и социальная сфера противопоставляются друг другу. Это происходит лишь тогда, когда сам человек, его жизнедеятельность раздвоены, а социальные качества человека отчуждены от него, объективированы в некоторые общественные институты и явления, действующие не столько за, сколько против реального человека. По отношению к государству Ф. Энгельс описывает следующую картину: «Первоначально общество путем простого разделения труда создало себе особые органы для защиты своих общих интересов. Но со временем эти органы, и главный из них — государственная власть, служа своим особым интересам, из слуг общества превратились в его повелителей. Это можно видеть, например, не только в наследственной монархии, но и в демократической республике»^[25].

Итак, отделение общих интересов от частных приводит к раз двоению самого общества. Каковы же его последствия? Прежде всего, это феномен «гражданского общества» (куда, как правило, включается и семья), т. е. складывание форм деятельности, общения, образа мыслей, в которых осуществляются только частные интересы, частная жизнь граждан. Причем эта деятельность, общение, мышление обязательно противостоят формам осуществления общих (как правило, государственных, но не только) интересов и дел. Это — результат расслоения, расчленения общества на различные сословия, классы, слои, корпорации и прочие группы. Это — результат потери действенной связи между людьми, такой связи, которая подтверждалась бы каждодневно, постоянно, во всех видах жизнедеятельности, которая показывала бы взаимозависимость людей не «в конечном итоге», не в абстрактных высотах политики, а на чувственной уровне, в повседневном процессе жизнедеятельности. Это — не результат чьей-то злой воли, а естественно-исторический процесс, обусловленный развитием материальных жизненных отношении людей — производственных отношений.

Именно в силу разорванности социальной основы общества политическая сфера теряет точку опоры и эволюционирует по своим закономерностям. В условиях капитализма этот процесс выливается в крайнюю форму: общественные отношения приобретают характер «войны всех против всех» (Гоббс), не вырабатывается каких-либо действенных форм выражения всеобщих интересов. К. Марко назвал такое состояние общества «атомизмом»^[26].

Итак, второе последствие разрыва между частными и общими интересами — это отрыв политической сферы (в первую очередь государства) от своей основы. Механизм отрыва достаточно прост и универсален. При всеобщем разъединении людей (граждан в их частной жизни) они не способны ни выделить в каких-то приемлемых формах свои всеобщие интересы, ни проводить их в жизнь, ни защищать их. В момент совершения гражданином политического акта (при участии в выборах, обсуждении вопросов государственного значения и пр.) он вынужден отречься от самого себя, от своего частного бытия. Общество распалось на «множество», и эти «многие», пишет К. Маркс, «должны на минуту сознательно заняться общими делами, как своими собственными»^[27]. Человек вынужден отделить от себя свое, высшее социальное качество — качество гражданина государства — и пользоваться им в редких случаях участия в решении государственных дел. Это качество превращается в абстракцию, оторванную от повседневной жизни человека, лежит на полке и ржавеет.

При таком состоянии общества государство (политические органы общества вообще), с его претензиями на выражение всеобщих интересов, превращается в «абстракцию политического государства»^[28]. Причем именно это оторванное от общества положение государства и, одновременно, иллюзия граждан о функции государства как выражении всеобщих интересов, позволяют ему в некоторые периоды истории стоять как бы «над» классовой борьбой. Так было во французской абсолютной монархии XVII-XVIII вв., так было в периоды так называемого бонапартизма во Франции и Германии в XIX в.

Общая причина отрыва государства от общества все та же — разделение труда. Именно ее указывает К. Маркс в «Критике Готской программы»: государство, правительственная машина «в силу разделения труда образует свой собственный, обособленный от общества организм...»^[29]. Суть разделения труда в данном случае заключается в том, что граждане государства, не имея реальных механизмов участия в «общих делах», отдают свое право заниматься ими профессиональным чиновникам: «Государственные дела превращаются в должности», — отмечает К. Маркс^[30].

Оторвавшись от своей социальной основы, государство, тот круг людей, которые составляют государственную машину, начинает работать само на себя, становится плохо подконтрольным или даже неподконтрольным обществу. Именно в таком положении в государстве, в его деятельности складываются те симптомы, о которых столько написано и которые подвергнуты уничтожающей критике самыми выдающимися умами многих времен и народов. Эти симптомы — бюрократизм, злоупотребление властью, глухота власть имущих к нуждам трудового люда, засилие временщиков на государственных постах и т. д. Одновременно парное такому «государству» «гражданское общество» проявляет также вполне определенные качества апатию, аполитизм, иждивенчество значительной массы граждан. Эти пороки общества в условиях капитализма неизлечимы.

Возможны ли аналогичные процессы в условиях социализма? Прежде всего, образуется ли «гражданское общество», т. е. противостоящая государству и прочим политическим формам деятельности сфера только частных интересов граждан и, соответственно, формы жизнедеятельности, направленные на удовлетворение этих частных интересов и не совпадающие с политически утвердившимися формами?

Общество Советской России 20-х гг., т. е. времени начала становления социализма, представляло из себя сложную картину в социальном плане. Гражданская война ликвидировала основные эксплуататорские классы. В условиях НЭПа многомиллионные массы трудящихся вовлеклись, окунулись в сферу самостоятельной, свободной деятельности. Шли поиски коллективистских, социалистических форм этой деятельности. В этих поисках являлись такие формы, которые никто еще не проверял, не опробовал на социалистичность. Задачи строительства социализма требовали селекции этой деятельности, отсева несоциалистических и культивирования, стимулирования, развития форм социалистических. Это невозможно было сделать «сверху», лишь живое творчество трудящихся масс, направленное соответствующими условиями, могло реорганизовать всю человеческую жизнедеятельность на социалистических основах, и нужно подчеркнуть: всю а не отдельные, пусть и важнейшие ее виды. НЭП и создавал такие условия для отбора. Поэтому В. И. Ленин подчерки вал, что НЭП — это всерьез и надолго.

Но, как метко подметил один из литературоведов, переживший, и 20-е, и 30-е, и последующие годы, НЭП наступил всерьез, но не надолго. В партийном и государственном руководстве взял верх соблазн воспользоваться командно-административно-директивными методами проведения в жизнь социалистических преобразований. Мы не будем дискутировать вопрос о причинах и целесообразности такой перестройки — эта дискуссия идет уже не один год и, возможно, даст ответы на многие вопросы. Для нашей проблематики важно констатировать этот переход, который привел, с одной стороны, к формированию мощной политической структуры, интегрировавшей в себя партийные, государственные, хозяйственные органы, вовлекшей в орбиту своего командного руководства и перестроившей по своему образу и подобию руководящие структуры общественных, научных, творческих организаций, а с другой стороны, — к формированию, а точнее, к деформации сферы частной жизнедеятельности граждан, частично не включавшейся в директивные формы, частично ограниченной политическими установками. Наибольшей деформации подверглись: весь комплекс сельскохозяйственной деятельности, семейно-бытовая сфера и сфера досуга.

Естественно, что в статье мы можем ограничиться лишь эскизом логики происходивших процессов. Подробное исследование слишком сложно и трудоемко. В подтверждение этого можно напомнить, что К. Маркс для выяснения причин отрыва «государства» от «гражданского общества» и вообще для изучения логики общественного целого с необходимостью обратился к исследованию «анатомии гражданского общества», которую следовало искать в политической экономии^[31]. Результатом этого исследования стал «Капитал». Анатомия социалистического «гражданского общества», равно как и его по литическая экономия, носящая по преимуществу синкретический характер, требуют огромного объема исследований, и эта работа только еще началась. Однако уже сейчас ясно, что значительная часть негативных явлений, обнаружившихся особенно ярко в 70-е — начале 80-х гг., в частности, так называемая «теневая экономика», имеют своей глубинной причиной именно отрыв общих интересов от интересов частных, «государства» от «гражданского общества», а следовательно, и деформацию сферы частных интересов, деформацию способов удовлетворения деформированных частных интересов.

Общие и частные интересы, «государство» и «гражданское общество», политическая и социальная сфера жизнедеятельности людей диалектические противоположности, они буквально взаимопроникают друг в друга. Это особенно наглядно проявляется в отношении граждан государства к своему государству, точнее, к той политической структуре, которая взяла на себя функции выражения и осуществления общих интересов и, соответственно, в отношении самой политической структуры к своим гражданам и их частным интересам.

Мы уже отмечали, что социалистическое государство возникает как действенное выражение всеобщих интересов трудящихся во главе с рабочим классом. Оно и воспринимается таковым всеми трудящимися. Однако при определенных условиях это восприятие становится исходным пунктом потребительского отношения к государству, да и не только к государству, а ко всей политической структуре. Ограничение социальной и политической самодеятельности, метод «тащить и не пущать», как господствующий метод регулирования социально-политической активности «частных» граждан, характерный для командно-административной политики, приучает к психологии «винтика», отучает от ответственности даже за самого себя. В то же время в способах принятия и осуществления государственных решений неизбежно стали воспроизводиться признаки политической рассудочности, которые, вообще говоря, обусловлены тем, что и в политических верхах, и в социальных низах теряется адекватное представление о действительном соотношении политической и социальной сфер, об источнике целостности общества с его частными и общими интересами. Политически рассудочный способ мышления и действий основан на иллюзии как верхов, так и низов о всемогуществе политических способов решения социальных вопросов, а так же на иллюзии (обоюдной) об обладании истиной в знании сущности происходящих процессов. Это проявилось, в частности, чрезвычайно наглядно в формуле: «есть еще отдельные недостатки», Она проистекает из убежденности, что все идет правильно, из нежелания, а часто из неспособности провести качественный, сущностный анализ. Эта формула есть выражение той установки, что еще немного, еще чуть-чуть — и все будет хорошо, установки, подразумевавшей возможность реального существования идеального состояния общества и, разумеется — возможность его скорейшего достижения. Иными словами, следом за политическим рассудком как его тень, следует идеализм.

Того же происхождения и трактовка социалистического государства как власти для народа. Отсутствие в самом «гражданском обществе» реальных механизмов формирования и осуществления общих интересов превращает политическую сферу в их единственную носительницу. Отсюда каждый элемент политической структуры неизбежно становится в позиция «благодетеля» по отношению к частным интересам подведомственных ему граждан.

Примеры противоречия между общими и частными интересами, «государством» и «гражданским обществом», развившихся в нашем обществе до уровня конфликта, можно множить. Но осмысление ситуации требует не этого. Необходимо видеть перспективу.

Маркс дает такое решение этих проблем: «Лишь тогда, когда человек познает и организует свои „собственные силы“ как общественные силы и потому не станет больше отделять от себя общественную силу в виде политической силы, — лишь, тогда свершится человеческая эмансипация»^[32]. Это — общая стратегия и единственно возможный путь развития социализма. Но это именно общая стратегия, которую необходимо конкретизировать, воплощать в реальные действия. Демократизация всех сторон жизни общества и представляет из себя такой реальный необходимый шаг.

Однако в процессе демократизации необходимо иметь в виду, что, отдавая приоритет какой-либо одной из противоположностей,— либо «государству», либо «гражданскому обществу», либо только политическим, либо только «самодеятельным» способам решения проблем, способам организации жизнедеятельности граждан — это будет свидетельствовать о неадекватном понимании диалектики общих и частных интересов и того состояния как «государства», так и «гражданского общества», которое мы имеем на сегодняшний день. Сама суть социалистических преобразований требует внимательной, кропотливой, долговременной работы по селекции форм самодеятельности, по выработке конкретных приводных механизмов взаимодействия общих и частных интересов, по существенному преобразованию самой политической структуры, по ликвидации ее самодовлеющей ценности. И эта работа еще только началась.

Салов В. И. Диалектика объективного и субъективного при социализме

Соотношение объективного и субъективного относится к числу проблем, активно разрабатывающихся советскими исследователями в последнее десятилетие. Впрочем, изучение данного вопроса грешило недостатками, характерными для развития нашего философского знания в целом и отмеченными, как известно, XXVII съездом КПСС. Разрабатывался, например, преимущественно гносеологический аспект диалектики объективного и субъективного, социологический же аспект этой проблемы обычно сводили к совокупности примеров из общественной жизни, не вскрывая противоречий, определяющих взаимосвязь объективного и субъективного как сторон системной целостности. Тем не менее, проделанная исследовательская работа позволяет уже сейчас непосредственно перейти к решению социологических проблем, имеющему целью выработку реалистических рекомендаций, направленных на радикальные изменения сложившихся неудовлетворительных отношений в различных сферах жизни нашего общества.

В литературе не сложилось единого мнения о том, что следует понимать под «субъективным»: 1) способность субъекта к деятельности; 2) собственно деятельность как процесс или же 3) результаты деятельности? Указанные позиции связаны с различным пониманием соотношения объективного и субъективного в обществе. По мнению одних, к объективному должны быть отнесены материальная жизнь общества, базис, к субъективному — духовная жизнь общества, общественное сознание, надстройка. Согласно точке зрения других, к объективному относятся условия деятельности людей, а к субъективному — собственно целесообразная, преобразующая деятельность. Причем, одни считают субъективным только сознательную деятельность, иные — только научную и научно-обоснованную деятельность, третьи понимают под субъективным деятельность вообще — как сознательную, так и недостаточно осознанную. Особо следует выделить и позицию, авторы которой полагают, что объективное суть опредмеченная деятельность, субъективное — деятельность как процесс. Очевидно, что выделенные точки зрения в какой-то степени пересекаются, но вместе с тем содержат и существенные отличия. Заметим, кстати, что отличия в трактовке содержания «субъективного», «субъективности» и «объективного» связаны так же с отсутствием обоснованной концептуальной и историко-философской оценки позиций основоположников марксизма-ленинизма по данному вопросу при том, что отдельные, относящиеся к нему, положения нередко вырываются из контекста.

По нашему мнению, анализ теоретического наследия К. Маркса позволяет сблизить существующие трактовки диалектики объективного и субъективного и выработать единую.

Действительно, в трудах К. Маркса содержится положение о том, что субъективное — это прежде всего процесс целесообразной деятельности. «Единственно, что отлично от овеществленного (курсив Маркса) труда, есть труд неовеществленный, но находящийся еще в процессе овеществления, труд (курсив Маркса) как субъективность»^[33].

Одновременно К. Маркс отмечает, что «как живой труд, он может наличествовать лишь в качестве живого субъекта (курсив Маркса), в котором оy существует как способность как возможность...»^[34].

Таким образом, К. Маркс рассматривает «субъективность» процессуально, последовательно, выделяя основные ее моменты, и относит к ней: а) способность субъекта к целесообразной деятельности, которая выступает в виде особой телесной организации, энергии, знаний, умений, воображения, б) неовеществленную, но овеществляющуюся деятельность как процесс. Однако и овеществленный труд, согласно К. Марксу, мы не можем рассматривать только как чистую объективность. Исследуя функционирование продукта деятельности в структуре последней, он указывает, например, что сама эта вещь есть предметное человеческое отношение (курсив Маркса) к самой себе и к человеку. В данном положении содержится, на наш взгляд, важная идея о том, что процесс деятельности не угасает в предмете до конца, что опредмечивание диалектически связано с распредмечиванием, в ходе которого логика предмета становится составной частью логики непрерывно осуществляющейся жизнедеятельности. К. Маркс отмечал в этой связи: «Опредмеченный (овеществленный) труд становится все более мощным телом для другого момента, субъективного живого труда...»^[35].

Иными словами, грань между объективным и субъективным весьма подвижна. Если рассматривать продукт деятельности не сам по себе, а только как продукт и условие дальнейшего протекания последней, как необходимый функциональный элемент деятельности, становится ясным, что готовая вещь может существенно корректировать социальную практику, способствовать или препятствовать достижению конечных результатов, т. е. овеществленный труд может быть моментом субъективности, будучи элементом труда живого.

Существенные коррективы в определение понятия «субъективное», «субъективность» внес В. И. Ленин, который особенно подчеркивал важность таких моментов деятельности, как самосознание, рефлексия, индивидуальность, «... Субъективное..., — пишет он, — (человек) есть стремление (курсив В. И. Ленина) реализовать себя, дать себе через себя самого объективность в объективном мире и осуществить, выполнить себя»^[36]. В ленинской характеристике субъективного, наряду с различными сторонами сознательности, осознанности, выделяются такие признаки, как свобода и самостоятельность в их диалектическом понимании. Исследуя гегелевскую «Науку логики», В. И. Ленин отмечал: «В системе Спинозы нет субъекта свободного, самостоятельного, сознательного (недостает „свободы и самостоятельности самосознающего субъекта“)...»^[37].

Ленину же принадлежит и самое лаконичное, но емкое определение субъективности, сформулированное в непосредственной связи с определением понятия «объект». Если «объект» по Ленину, (использовавшему гегелевскую терминологию), «вещь сама в себе», «само-в-себе сущее инобытие (независимая от человека природа)»^[38], то «субъективность есть стремление уничтожить это отделение (идеи от объекта)»^[39].

Однако переворот во взглядах на соотношение объективного и субъективного связан с исследованием ленинской концепции тождества диалектики, логики и теории познания. При этом диалектическая логика рассматривается не только как продукт кабинетной деятельности профессиональных философов. «... Наука и практика, совершенно независимо от сознательно усвоенных логических представлений, развиваются в согласии с теми всеобщими закономерностями, которые были обрисованы диалектической традицией в философии... Наука в целом, через столкновения взаимно провоцирующих и корректирующих друг друга недиалектических воззрений, развивается все же в согласии с логикой более высокого типа и порядка»^[40]. Нетрадиционные, во многом несовпадающие со сложившимися представлениями выводы из анализа ленинского теоретического наследия, были сформулированы Э. В. Ильенковым и его последователями, которые настаивают на объективности логических определений мышления. Будучи отражены в общественном сознании, в духовной культуре человечества, проверены на объективность социальной практикой, категории и законы как ступени познания и практики являются общими и естественны природному и общественно-историческому развитию. Одновременно они выступают в роли активных логических форм работы мышления. Категории как схемы синтеза опытных данных в понятии имеют вполне объективное значение, такое же значение имеет и переработанный с их помощью «опыт», т. е. наука, научная картина мира, научное мировоззрение. Таким образом, логика представляет собой систематически-теоретическое изображение универсальных схем, форм и законов развития и природы, и общества, и самого мышления, ее предмет — объективные законы субъективной деятельности^[41].

И действительно, что мы можем утверждать об объективных законах мирового развития, кроме того, что зафиксировано законами и категориями логики и апробировано общечеловеческой практикой? Необходимость и всеобщность объективных связей выражены именно категориальным аппаратом человеческого мышления, диалектика за его пределами для нас сводится лишь к сумме примеров.

Такая постановка вопроса дает новый ракурс к исследуемой нами проблеме.

Во-первых, возникает необходимость уточнения понятия «объективное». Имея в виду распредмечивание, невозможность трактовать продукт труда только как покоящееся свойство, как чистую объективность, «объективное» следует определять как природные предметы, не вовлеченные в человеческую деятельность, Даже недостаточно вовлеченные в деятельность предметы, предметы не воспроизведенные категориально, оцениваются на основе уже накопленных данных как «долженствование», выступающего в процессе познания в форме перенесения на предмет гипотетически предложенного знания его должного состояния^[42]. «Объективное» это также законы естественно-природного и общественно-исторического развития, в адекватной форме воспроизводимые диалектической логикой.

Во-вторых, следует уточнить содержание понятия «субъективное». Исходя из вышеизложенного, можно предположить, что деятельность может выступать как «законченная объективность», если она соответствует закономерностям объекта, если она подчинена логике содержания последнего. В этом случае грань между объективным и субъективным исчезает, а собственно «субъективным» казалось бы следует считать деятельность, основанную на ошибках, иллюзиях, заблуждениях. Однако все дело в том, что соотношение объективного и субъективного исторически изменчиво, подвижно. Диалектическая логика сама продукт истории. Приближение к адекватному уровню понимания объективных законов определяется характером и уровнем развития производительных сил, общественных отношений, иными словами — уровнем общественно-исторической практики. Очевидно, что первобытный человек, вооруженный примитивными орудиями, и человек современный совершенно по-разному воспроизводили логику преобразуемых объектов. Поэтому деятельность, пока она не доросла до своей «диалектико-логичности», была весьма и весьма субъективна. Это, по-видимому, совершенно не исключает положения о том, что вырабатываемые в процессе исторического развития категории являются и формами существования объективного. Субъективность, а точнее «негативная субъективность», поскольку она является следствием неразвитости социальной практики, связана также с существованием иллюзорной, не соответствующей своему долженствованию общественной реальности, порождаемой отчуждением, логикой отчужденных социальных институтов. Кроме того, деятельность как субъективность чрезвычайно индивидуализирована, особенно в условиях господства товарного производства. Впрочем, даже когда в качестве субъекта выступает класс или социальная группа, целесообразность деятельности также ограничена его общественной ролью, интересами и т. п.

Вышеуказанная трактовка субъективности в известном смысле противостоит традиционному ее пониманию как целесообразного аспекта деятельности, способности субъекта составлять программы деятельности, контролировать их выполнение.

Очевидно, впрочем, что уровни целесообразности могут быть чрезвычайно различными. В то же время даже деятельность, в полной мере соответствующая содержательной логике, на наш взгляд, отнюдь не лишена субъективности. Дело в том, что объективная логика не исключает различных гуманитарных альтернатив, способных возникать и развиваться именно на ее базе.

Итак, общественную историю мы можем препарировать, используя пару категорий «объективное» и «субъективное». Содержанием первой являются: а) предметы, о которых мы не можем ничего сказать, за исключением гипотетического предположения об их существовании; б) законы природы, общества и мышления. А содержанием второй — целесообразная деятельность, не подчиненная в полной мере диалектической логике, но стремящаяся снять противоречие между идеей и объектом, или же деятельность, основанная на логике содержания, но реализующая различные гуманитарные альтернативы. Именно при выборе этих альтернатив в полной мере осуществляется свобода, самостоятельность субъекта, о которых говорил В. И. Ленин, способность субъекта к самоутверждению. Это последнее обстоятельство, на наш взгляд, очень важно: именно благодаря ему деятельность никогда не потеряет своей субъективности, вернее, никогда не перестанет быть субъективностью. Тем не менее, рассмотренная постановка вопроса дает много нового, она прежде всего требует рассмотрения «объективного» и «субъективного» как моментов противоположных сторон деятельности, определяющих системную целостность последней. Причем имеется в виду не соотношение процессуального и объективированного моментов деятельности, а диалектика объективного и субъективного как противоположностей деятельности — процесса, во всех его необходимых элементах: возможности, действительности, опредмечивания и распредмечивания.

Что же представляет социализм — первая фаза коммунистического общества как специфическая форма соотношения объективного и субъективного в человеческой деятельности? К. Маркс характеризовал коммунистическую формацию как «действительную социальную общность (Gemeinschaftlichkeit)», где все отношения выступают как обусловленные обществом, а не как определенные природой. «Только благодаря этому впервые становится возможным применение науки и полностью развивается производительная сила^[43]. Известно, однако, что К. Маркс и отношения, базирующиеся на меновой стоимости, оценивал как социально, а не природно определенные^[44]. Тем не менее, разница в социальной определенности отношений при капитализме и при социализме есть. Дело в том, что в социальной системе, основанной на господстве меновой стоимости, условия существования «независимы от индивидов, и хотя они порождены обществом, представляются как бы природными условиями, т. е, недоступными контролю индивидов»^[45]. Создаваемая капитализмом всеобщность, всесторонность отношений и способности индивида в условиях всеобщего отчуждения выглядят как противостояние индивиду множества общественных сфер, связанных с родовыми формами человеческой жизнедеятельности, которые в силу господствующей формы разделения труда недоступны индивидам, занятым в одной или нескольких из них, будучи обречены оставаться частичными людьми (einen Teilmenschen). Коммунизм же, во-первых, представляет собой систему складывающихся между универсально разними индивидами общественных отношений, которые, «будучи их собственными коллективными отношениями, также подчинены их собственному коллектив ному контролю...»^[46]. Социализм является движением к «действительной социальной общности», в ходе которого общество избавляется от родимых пятен капитализма и наращивает социалистическое, а затем и коммунистическое качество. Основными, необходимыми моментами этого движения являются: а) овладение логикой развития общественно-исторической практики и человеческого познания, Логикой «с большой буквы», конечным выводом которой идея коммунизма как раз и является; б) формирование и развитие таких общественных отношений, таких социально-экономических и политических механизмов, которые, ликвидируя отчуждение, иллюзорные формы социальных связей, обеспечили бы и преодоление разорванности между идеей и объектом, создание качественно нового, исторически высшего типа социального организма. Главные идеи, касающиеся этого процесса, развитые в произведениях основоположников марксизма-ленинизма, были общеизвестны и воплощены в ходе построения основ социализма. Однако уже на том этапе социалистического строительства воплощаемая модель дала определенные сбои, формируя структуры, которые не отвечали закономерностям социалистического строительства. Можно выделить довольно много причин данного процесса, которые, к тому же, достаточно тесно между собой связаны.

Если говорить о судьбе марксистско-ленинского учения в нашей стране, то следует признать, что она была достаточно сложной, несмотря на то, что эта теория с самого начала была господствующей, поскольку на ее основе правящая коммунистическая партия строила свою деятельность. С позиций сегодняшнего состояния разработок в области истории марксистско-ленинской теории очевидно, что долгое время теоретическое наследие Маркса, Энгельса, Ленина усваивалось в неадекватной форме. Из поля зрения исследователей уходили важнейшие методологические вопросы, и сейчас в этом отношении далеко не все обстоит благополучно, достаточно сказать, что проблема отчуждения, по отношению к социализму ставилась лишь в отдельных, не получивших известность работах, а потому и не решались теоретические и практические вопросы борьбы с бюрократизмом, многие вопросы социалистической организации производства. Более того, практически не изучалось отчуждение в современном буржуазном обществе. Невероятно, но факт, что в вышедшей недавно книге Ф. М. Бурлацкого и А. А. Галкина «Современный Левиафан» о современном капиталистическом государстве вообще не встречается понятие «отчуждение»^[47]. He освоены и некоторые другие методологические проблемы марксизма-ленинизма. К разработке практических, социологических аспектов теории наши исследователи подходили еще осторожнее, правильнее сказать, с большей опаской, в чем их справедливо упрекнул XXVII съезд КПСС. Именно поэтому съезд подчеркнул, что «верность марксистско-ленинскому учению — в его творческом развитии на основе накопленного опыта»^[48]. К этому надо бы добавить, что одновременно следует решать проблему адекватного усвоения наследия основоположников данной теории. Это необходимо, поскольку продолжают оставаться нерешенными ряд ее фундаментальных проблем, в частности, так и не разработана Логика «с большой буквы» — стройное диалектико-логическое учение, обоснованная система логических категорий. Намечены лишь ее контуры.

Таким образом, еще не созданы достаточные теоретические условия для обеспечения соответствия общественной деятельности объективным законам развития. Впрочем, даже освоив диалектическую логику, субъект не получает «отмычки» к любому объекту или процессу.

Объективность естественно-природного, вовлеченного в процесс деятельности, да и собственно общественно-исторического, проявляется наряду с другими моментами в том, что знание всеобщих законов (схем) не избавляет нас от познания специфических законов различных систем. Это касается и вопросов социально-экономических и политических структур социализма. Объективность также проявляется и в том, что не всегда знание всеобщих и специфических законов позволяет управлять объектом, полностью использовать его в общественных интересах. Мы не можем пока, например, управлять климатом, некоторыми физическими, демографическими, геологическими процессами. Для этого необходимы энергетические ресурсы, технические возможности и еще многое из того, что входит в понятие «производительные силы».

Отмеченные выше недостатки развития теории, на основе которой формируется наше общество, нельзя, конечно, объяснить только недальновидностью обществоведов. В большей мере они были вызваны несовершенством общественных отношений, деятельностью тех структур, развитие которых было связано о нарушением объективных законов социалистического строительства.

К. Маркс характеризовал капиталистическое общество как искаженную действительность, как социальную общность, не соответствующую своему долженствованию, как форму господства иллюзорных социальных связей. Складывающиеся внутри данной формации общности людей: нации, производственные коллектива, религиозные объединения и т. п., Маркс называл «суррогатами коллективности»^[49], поскольку в указанных ассоциациях индивиды не обретают свободы. «Иллюзорная общность»^[50] имеет также самостоятельное существование в виде отделившегося от гражданского общества государства, выступающего и как орудие классового насилия, и как средство сохранения социальной целостности. Основоположники марксизма отмечали, что «именно практическая борьба особых интересов, всегда действительно выступавших против общих и иллюзорно общих, делает необходимым практическое вмешательство и обуздание особых интересов посредством иллюзорного „всеобщего“ интереса, выступающего в виде государства»^[51].

Закономерностью социалистического строительства является преодоление иллюзорности, отчуждения государства, «обратное поглощение государственной власти обществом, когда на место сил, подчиняющих и порабощающих общество, становятся его собственные живые силы»^[52]. В. И. Ленин предвидел, что это нелегкое дело, что бюрократизм способен возрождаться в разнообразных формах и наметил ряд мер, которые должны были сложиться в систему, призванную стать неодолимой преградой для бюрократии. В их число входили ликвидация разделения между законодательной и исполнительной властью, опора на массы, выборность и сменяемость руководителей, широкая гласность и отсутствие монополии на информацию, недопустимость привилегий управленцам, ограничение их зарплаты размером средней заработной платы рабочего и т. д.

В годы культа личности Сталина и в последующий период многие из этих ленинских заветов были преданы забвению. Складывались монополия на информацию, привилегии, спецснабжение и т. п., что создало основу для формирования интересов управляющих, отличных от интересов всего общества. Сложились экономические основы бюрократизма и собственно бюрократические структуры, создающие преграды поступательному развитию общества, научно-техническому прогрессу, обществоведению. Бюрократизм стал причиной многих субъективных извращений при реализации нашей модели социализма. «Партия, — отмечалось на XXVII съезде КПСС, — должна объявить решительную и беспощадную войну бюрократизму. В. И. Ленин считал особенно важной борьбу с ним в переломные моменты, во время перехода от одной системы управления к другой, когда требуется максимум деловитости, быстроты и энергии. Сегодня бюрократизм — серьезная преграда на пути решения главной нашей задачи — ускорения социально-экономического развития страны...»^[53]. Борьба с бюрократизмом — одно из главных направлений революционной перестройки нашего общества, не случайно поэтому на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС данному вопросу уделено особое внимание. На наш взгляд, основной удар должен быть нанесен по экономической основе бюрократии. Заметим при этом, что бюрократия, будучи порожденной субъективистскими нарушениями законов социализма, как общественное явление приобретает объективные характеристики — развивается по собственным законам, наращивает недостающие органы. Это требует специального изучения и целенаправленной деятельности по ее разрушению.

По всей видимости, можно выделить и другие причины, обуславливающие несоответствие деятельности субъекта социалистического строительства объективным закономерностям. Можно вести, например, речь о характере труда при социализме, отчуждение которого не снимается установлением общественной собственности, а может быть ликвидировано лишь системой целенаправленных, рассчитанных на перспективу действий.

Если говорить о социалистической собственности, то ту форму, в которой данное отношение до сих пор реализовалось, тоже нельзя до конца признать содержательной, обеспечивающей в полной мере развитие базирующихся на ней социальных связей. Не случайно сейчас остро поставлен вопрос о развитии чувства хозяина у работников социалистических предприятий. С ним непосредственно связан вопрос о социальной справедливости, о реализации социалистического принципа распределения. Вместе с тем, на основе недостаточного развития теории, социальной практики уже сложились определенные механизмы и структуры, перестройка, а иногда и ликвидация которых требует их предварительного изучения, определения системы преобразующих действий. Иными словами, в социалистическом строительстве грань между субъективным и объективным подвижна до такой степени, что субъективистские нарушения его законов порождают реальные общественные институты и структуры, приобретающие объективный характер, а собственно объективные закономерности иногда являются лишь целью научного поиска и содержанием теоретической деятельности. В этой ситуации так называемый субъективный фактор общественного развития играет далеко не однозначную, а в ряде случаев и вовсе не позитивную роль. Да и вообще, в свете выше сказанного, понятие «субъективный фактор» требует дальнейшего уточнения, поскольку возможны и «негативная субъективность» и «субъективность как средство осуществления объективного». Практическая задача, вытекающая из реального соотношения объективного и субъективного в нашем обществе, требует создания такой обстановки, которая обеспечила бы открытое столкновение различных концепций социалистического развития страны, широких социальных экспериментов, открытых дискуссий, альтернативных кадровых, политических решений, пронизанных чувством ответственности за исторические судьбы социализма.

Тишин А. И. Процесс становления общения коммунистического типа

Апрельский (1985 г.) Пленум ЦК, XXVII съезд КПСС определили основные пути развития производительных сил материального производства советского общества. Вместе о тем, развитию универсального общения, без которого, по утверждению К. Маркса и Ф. Энгельса производительные^[54], силы могут становиться разрушительными, до сих пор уделялось недостаточное внимание. Процесс универсального общения, как и становление любого нового движения, болезненно противоречив, и даже выявленные противоречия этого процесса до недавнего времени, как правило, затушевывались. Игнорирование противоречий стало приводить к застойным и порой разрушительным явлениям. Старые представления об общении и «подстройка» действительного общения под иллюзорные представления о нем стали превращаться в оковы для дальнейшего развития общества.

Появилась вынужденность, необходимость их детального рассмотрения с целью преобразования и разрешения. Резолюции XIX Всесоюзной партконференции свидетельствуют, что рассмотрение противоречий общения, общественных отношений проблемно, имеет много аспектов. Анализ некоторых таких аспектов, в частности диалектики современного производства и общения, позволил нам определить ряд социальных факторов, способствующих ускорению развития нашего общества^[55]. В данной статье сосредоточим внимание на наиболее выраженных объективных моментах диалектически противоречивого процесса становления коммунистического типа общения, выделив следующие задачи. Прежде всего попытаемся определить характерные черты развития докоммунистического общения и сравним их со спецификой становления современного общения. Такой поиск связан с вопросом о выявлении противоречий возникновения и развития нового общения, его борьбы со старым общением, еще активно действующим, но уже показавшим перспективу своего отмирания. Рассмотрение этого вопроса приводит к другой задаче — выявлению зависимости трансформации старого и зарождения нового общения от развития современного производства, от нынешнего состояния производительных сил как качественно новых сил природы, которыми овладевают люди. Это, в свою очередь, ведет к необходимости анализа соответствия универсального общения развитию универсальных производительных сил. Рассмотрение своеобразия действий людей в условиях становления общения коммунистического типа — еще одна задача, которая ставится в работе.

Предварительно отметим, что в истории выделяются три типа общения: первобытный, антагонистический и коммунистический^[56]. Критериями такой классификации выступают различные признаки. Типологизацию общения и, следовательно, систематизацию общностей людей объективно обусловливают ступени развития самого человека, самих людей. В этом плане первобытное общение определяется выходом людей из природного животного состояния в состояние общественное. Развитие общения здесь взаимообусловлено с процессом такого перехода. Антагонистическое общение определяется тем, что люди начинают использовать силы природы, но не могут управлять силами общественными. Коммунистическое общение определяется господством людей и над природными, и над общественными силами и, возможно, над силами своего собственного мышления. Границы перехода от одного состояния общения и общностей людей к другому в конечном счете детерминируются развитием производительных сил людей, определяются тем, какими силами сначала природы, позже общества и, наконец, своего сознания овладели люди в своей жизнедеятельности. Развитие общения взаимообусловлено развитием производства. А развитие человека выражается в движении производства и общения, в их переходах от первобытной к антагонистической и от нее к коммунистической ступени. Развитие человека выступает как переход от простого индивида (первобытный тип) к развитой личности (цивилизованный или антагонистический тип) и к индивидуальности (коммунистический тип). Сущность индивидуальности состоит в совпадении всех и каждого члена коммунистического общества с обобществившимся человечеством.

Приведенные критерии типологизации общения: переход людей из животного состояния к дикости и варварству, далее к цивилизации и затем к человеческому состоянию развитие производительных сил; развитие человека — выводятся один из другого, и, следовательно, совпадают. Каждый процесс здесь является мерилом другого, ибо в любом процессе люди проявляют целостность — свою жизнедеятельность. В ее всеобъемлющей полноте интегрируются конкретные процессы: производство, общение, мышление. Исторический тип этих процессов определяется природными, социальными и духовными силами, которые используются людьми в жизни. Поэтому движение и социалистического общества базируется на триединых основных предпосылках: универсальном развитии производительных сил в процессе материального производства; универсальном общении людей и новом мышлении. Это не три различных условия, а диалектические моменты одной целостности, которая в своем целенаправленном движении образует саморазвитие общества. Выявление противоречий между интегрируемыми процессами целостности, а также противоречий между любым процессом и самой целостностью определяет сущность и особенности исторического этапа развития как целостности, так и каждого интегрированного в ней момента. Это относится и к анализу процесса становления коммунистического типа общения.

Коммунистическое общение — составная часть коммунизма как исторической ступени развития жизнедеятельности людей. Становление коммунистического общения идет вместе с формированием коммунистического производства и появлением коммунистического мышления, что в концентрированном виде проявляется как становление человека коммунистического типа, как становление коммунистической индивидуальности.

Эти предварительные методологические посылки вместе с изложенными ранее элементами понятийного и исследовательского аппарата^[57] необходимы для рассмотрения поставленных в статье задач.

Заметить и раскрыть конкретные качественные особенности коммунистического общения уже сегодня, на стадии его становления, позволяет объективный ход изменения определенности, сущности общения в истории человечества. Исторический процесс изменения общения противоречив. В начале развитие общения порождается объективным переходом от единства природы, общества и сознания, которое наблюдается при первобытно-общинном строе, к отделению их друг от друга, которое наиболее зримо выразилось в завершающей стадии антагонистического развития, т. е. при капитализме. В этой связи К. Маркс обращал внимание на то, что «в объяснении нуждается (или результатом некоторого исторического процесса является) не единство живых и деятельных людей с природными, неорганическими условиями их обмена веществ с природой и в силу этого присвоение ими природы, а разрыв между этими неорганическими условиями человеческого существования и самим этим деятельным существованием, разрыв, впервые полностью развившийся лишь в форме отношения наемного труда и капитала»^[58].

Переход от единства природных условий производства и самого процесса производства жизни людей к отделению друг от друга вел к тому, что это отделение восполнялось, а единство условий производства и самого производства опосредовалось естественно складывающимися общностями людей — стадом, семьей, родом, общиной, племенем, народностью и даже нацией. Такие общности, определенные в своих истоках сначала естественно-природными, а затем общественным разделением труда, выступали неорганическими условиями существования людей, их жизнедеятельности. Тем самым характерной чертой развития докоммунистического общения является переход от природного единства людей к разобщению их на семьи и роды, общины и племена, народности и нации, касты и классы, коллективы и организации, государства и системы стран. Все это — не только формы разобщения и отчуждения людей, но и постоянно воспроизводящиеся предпосылки антагонизма между ограниченными социальными образованиями людей. Антагонизм при капитализме достигает таких крайних форм отчуждения людей, как мировая война. Но одновременно капитал разрушает все ограниченные социальные предпосылки производства. Он «создает и устанавливает безусловные предпосылки производства, а значит и всю полноту материальных условий для целостного, универсального развития производительных сил индивида»^[59].

Сейчас развитие общения обусловлено только что начавшимся обратным процессом перехода от завершившейся при капитализме дифференциации-разделении целостности на природу, общество и сознание к их интеграции, единству, т. е. опять к целостности, но совершенно отличной от первобытной. Новая целостность отлична тем, что она в процессе своего развития будет управляема человеком. Человек, находясь внутри этой целостности и совпадая с ней, будет свободен, а потому будет господствовать (в лучшем, человеческом, коммунистическом смысле этого слова!) над тем, что сейчас мы называем силами природы, общества, сознания людей. К. Маркс и Ф. Энгельс предвидели такую перспективу и прямо указывали на нее: «А чем в большей мере это станет фактом, тем в большей мере люди снова будут не только чувствовать, но и сознавать свое единство с природой, и тем невозможней станет то бессмысленное и противоестественное представление о какой-то противоположности между духом и материей, человеком и природой, душой и телом, которое распространилось в Европе со времени упадка классической древности и получило наивысшее развитие в христианстве»^[60]. Еще в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» К. Маркс по этому поводу указывал, что «только в общественном состоянии субъективизм и объективизм, спиритуализм и материализм, деятельность и страдание утрачивают свое противопоставление друг другу»^[61]. Такое общественное состояние и есть коммунизм — «действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между индивидом и родом»^[62].

Источником движения к такому единству служат разрешаемые противоречия триединого вида: между производством и общением, между общением и мышлением и, наконец, между мышлением и производством. Разрешение первого противоречия выступает как революционное социальное преобразование, ведущее к появлению новой сообщности людей (Gemeinwesem по терминологии К. Маркса и Ф. Энгельса). Разрешение второго — проявляется как культурная, духовная, научная революция. Результатом ее является новая ступень в развитии сознания. Разрешение третьего противоречия проявляется в первую очередь как технологическая, или промышленная, техническая революция, в итоге которой люди, овладевая новыми силами природы, качественно преобразуют производство.

Каждое из этих преобразований есть, вместе с тем, преобразование самих людей, их совместной деятельности, природных и общественных условий их жизни. Интенсивное, необратимое сокращение промежутков времени, прерывности между этими тремя революционными изменениями приводит к их непрерывности и совпадению, что предопределяет качественные особенности коммунистического типа общения. Общение, которое не будет приобретать, как говорил К. Маркс, формы «последней развязки», «грубого противоречия», «физического столкновения людей»^[63]. Ибо на смену разобщенности и отчуждению людей, обусловленному современным разделением их на всевозможные общности, идет союз, ассоциация индивидуальностей. Именно союз индивидуальностей как целостность, как единая тотальность, а не как простое, привычное сейчас объединение людей по одному или нескольким признакам^[64].

Однако такое движение сдерживается затратами человеческих сил на «созидание» средств разрушения, искусственное разобщение и соединение людей в современном мире через «совершенствование» разделения труда и, следовательно, сохранение и нарастание действия товарно-денежных отношений и т. д. Словом, превращение людьми созидательных природных, социальных, духовных сил в силы противоположные, разрушительные выступает сейчас оковами в процессе становления коммунистического общения. Современное движение, процесс общения предстает как постоянное разрешение противоречия: созидание — разрушение.

Это противоречие проявляется в разнообразных формах. Некоторые из них получили название глобальных мировых проблем. В них также выражены особенности развития современного мирового общения. Развитие промышленного производства и ограниченность сырьевых ресурсов ведет к интенсификации торговли и других форм международного общения. Следствием является образование экономических, политических и других союзов при одновременном обострении международных отношений и межгосударственных противоречий, выходящих на уровень регионов. В отношениях общения Япония — Западная Европа — САА, ЕЭС-СЭВ, «Север-Юг», «Восток-Запад», НАТО — Организация Варшавского Договора — неприсоединившиеся страны и т. д. — наглядно проявляются элементы механизма современного универсального общения, которое не может не оказывать влияния и на процесс становления коммунистического общения в сегодняшних условиях.

Современное производство и общение разделено по общественно-формационному признаку на капитализм и социализм. Но вызываемое производством разрушение природной среды и экологические последствия этого разрушения носят глобальный характер и не «признают» такого деления. Это вынуждает обе системы к совместному поиску общих позиций в разрешении глобальных проблем. Здесь нельзя обойтись без взаимного содействия и дополнения форм буржуазного и социалистического общения.

С этой проблемой переплетено противоречие в воспроизводстве материальной жизни в странах Африки, Азии, Латинской Америки, выступавшее как противоречие между производством людей и производством жизненных средств. Наличие в мире этой внешней для социализма демографической проблемы и проблемы питания сдерживает продвижение нашего общества к коммунизму. Действительно, членам коммунистического общества невозможно жить по принципу «от каждого по способности, каждому по потребности» (напомним, что по способности — не только производить, но и потреблять, а по потребности — не только потреблять, но и производить!), т. е. жить по-коммунистически, зная, что на земле многим людям живется не по-человечески, зная, что на планете люди еще гибнут от голода, не освободились от гнета эксплуатации, среди людей существует еще экономическое неравенство, социальная несправедливость и т. д. Возникает и другая проблема современного международного общения, которую приходится разрешать, исходя из конкретных условий. Социалистическое общение предполагает пролетарский интернационализм, а это определяет необходимость помощи действующим борцам за освобождение от эксплуатации и гнета, при невмешательстве во внутренние дела других стран и признании их независимости. Неравномерное развитие стран в современном мире, помощь слаборазвитым государствам и народам накладывает специфические черты на современное общение.

В мировом общении выделяются и другие глобальные проявления противоречий между созидающими и разрушающими силами. Каждое из них и все они вместе выступают внешним фактором в процессе становления коммунистического типа общения. Центральное место в воздействии мирового общения на коммунистическое и коммунистического общения на мировое занимают такие формы общения, как борьба за мир и сам мир среди людей. Проблема мира и войны имеет множество сторон и различных диалектически противоречивых форм. В развитии общения это противоречие выступает, например, как укрепление границ между государствами и противоположными общественными системами. Одновременно происходит разрушение этих же границ посредством взаимных перемещений граждан, посредством радио, телевидения, электронных средств, ракет, спутников, космических кораблей и т. д. В современном мире действует множество политико-экономических средств укрепления и вместе с тем разрушения границ, на которые неоднократно указывали в свое время К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин.

Разрывы локальных и глобальных границ, которые были образованы историческим развитием антагонистического общества, являются предпосылкой образования общечеловеческой общности и нового общения людей. Показателем развития общения внутри нашей страны служит потеря прошлого значения границ между союзными и автономными республиками. В сфере общения межреспубликанские границы мало чем отличаются от границ областного и районного деления. Уменьшается негативное, разделительное, отчуждающее значение границ и между социалистическими странами. Не касаясь границы между лагерем социализма и капиталистическим миром, поставим вопрос: не прошло ли значение социалистической «границы» своего кульминационного капиталистического пункта? Соответствует ли организация, устройство границы между социалистическими странами современному уровню развития социалистического общества? В законе о границе СССР нет подразделения на границу нашей страны с капиталистическими странами и границу с социалистическими государствами. В обоих случаях устройство границы в принципе одно и то же. Но жизнь стран социализма, опыт развития общения в нашей многонациональной стране показывают, что отжившей по сути капиталистической организации границ между социалистическими государствами место в «музее, рядом с египетскими мумиями и ассирийскими каменными чудовищами»^[65]. Так говорил Ф. Энгельс о средневековом, давно отжившем устройстве Сити и лондонского порта, когда он сопоставлял тип портового общения и торговли Лондона и других более прогрессивных капиталистических морских центров Европы — Гавра, Антверпена, Гамбурга, Амстердама. Так же, вероятно, можно сказать о границах между социалистическими государствами. Люди все еще придают границе значение большее, чем она имеет на самом деле. Но даже в известных попытках, требованиях перевода НКАО из Азербайджана в Армению изменение границ выступало не целью, а средством преобразования других явлений и процессов в Нагорном Карабахе. Современное общение не только преодолевает границы и расширяет объем отношений между исторически сложившимися общностями, но и интенсифицирует, обогащает связи между людьми.

Мировое общение, мышление и производство, несмотря на их внешнюю дифференцированность (раздробленность) образуют качественно новую целостность жизнедеятельности людей. Элементы коммунистического общения присущи целостности, но сами элементы противоречивы. Они наряду с потенциями будущего несут на себе отпечаток предшествующего капиталистического общения. Капиталистическому способу производства соответствует способ общения, в котором «развивается кооперативная форма процесса труда, развивается... втягивание всех народов в сеть мирового рынка, а вместе с тем интернациональный характер капиталистического режима»^[66]. Капиталистическое общение приводит к развитию общества во всемирном масштабе. В этой связи своеобразная мысль К. Маркса о том, что люди, не имея намерения образовать общество (тем более во всемирном масштабе!), все же сделали так, что общество развивалось, и люди достигли своего собственного личностного развития только в обществе и через него^[67].

Таким образом, особенности процесса становления коммунистического общения во многом обусловливаются активным воздействием современного противоречивого мирового общения. Одновременно становящееся новое общение, преобразует мировое общение и тем самым постепенно охватывает не только представителей отдельной страны или системы стран, но и всех людей, живущих на Земле.

Современное общение таково, что вещные средства общения одновременно являются и средствами производства и даже мышления, что ведет к усилению внутренней непрерывной интеграции между этими процессами. Средствами интеграции производства, общения, мышления, слияния их выступают целые отрасли: сферы торговли, бытового и социально-культурного обслуживания; транспорт и связь, печать, радио, телевидение; патентно-лицензионная служба; электронная и электротехнические отрасли промышленности; космические «исследования»; учетно-статистическая служба и т. д. На интеграционный момент производства и общения, характерный для транспорта, обратил внимание еще К. Маркс: «С одной стороны, транспортная промышленность составляет самостоятельную отрасль производства, а потому и особую сферу вложения производительного капитала, — отмечал он. Но, с другой стороны, она отличается тем, что является продолжением процесса производства в пределах процесса обращения и для процесса обращения»^[68].

К. Маркс, сравнивая процесс производства с живым организмом, выделил в качестве костной и мускульной системы производства механические средства труда, а в качестве сосудистой системы производства — такие средства, как трубы, бочки, корзины, сосуды, которые в его, время играли значительную роль лишь в химическом производстве^[69]. Первая система раньше значительно больше определяла отличительные признаки одной эпохи производства от другой. В наше время значение этих систем для современного производства все больше выравниваются, хотя первая система остается определяющей. Действительно, разве можно представить сегодняшнее производство без природных резервуаров (для газа), которые образованы выработанными месторождениями, без опоясавшей земной шар сети линий электропередач, без развитой сети железных дорог и протянувшихся на десятки тысяч километров трубопроводов, без авиалиний и космических трасс, без современных средств связи, без нынешнего объема информации и средств ее переработки в виде автоматизированных систем управления, ЭВМ и других кибернетических устройств. А последнее относится уже не к «костно-мускульной» и не к «сосудистой» системам современного производства. Эту формирующуюся систему можно назвать «нервно-мозговой» системой современного производства.

Взаимосвязанным системам средств — «костно-мускульной», «сосудистой» и «нервно-мозговой соответствуют компоненты самого процесса современного производства: собственно производство, производственное общение и производственное мышление. Но производственное общение и производственное мышление являются одной из предпосылок и источником относительно самостоятельно развивающихся процессов общения и мышления. Поэтому «сосудистая» и «нервно-мозговая» системы являются не только системами средств производства, но и системами средств общения и средств мышления. С процессом мышления эти системы связаны не прямо, а опосредованно, через производство и общение. В системах средств производства, общения и мышления определяющими являются вещные средства, которые выражают силы природы, используемые людьми.

Применение человеком новых для него сил природы выступает как универсальное развитие производительных сил и «только вместе с универсальным развитием производительных сил устанавливается универсальное общение людей»^[70]. Качественное обновление отношений производства опосредованное отношениями общения и наоборот — ведет к расширенному, более универсальному овладению силами природы, и, значит, к более универсальному процессу производства, а следовательно, к расширенному процессу общения. То же самое характерно и для взаимообусловленности углубления, универсализации процессов производства и общения с процессом мышления^[71]. Процесс универсализации производства, общения и мышления людей непрерывен, он характерен для всех исторических эпох и образует историю.

Переход от первобытного общества к рабству в технологическом отношении обусловлен тем, что люди научились использовать силы рычага, клина, колеса. Использованию этих сил и соответствовали орудия труда и средства производства, приведшие к разложению первобытно-общинного общения, зарождению рабовладельческого способа производства и соответствующего ему способа общения. Переход от рабовладельческой к феодальной технологии производства был предопределен в значительной мере использованием силы ветра и падающей воды, а от феодального производства к буржуазному — использованием силы пара. При этом происходили такие изменения отношений между людьми, которые вызывались использованием новых орудий, средств и, следовательно, новых способов применения сил природы в процессе производства и соответствующей общественной организации людей. Пар в использовании его человеком привел не только к капиталистическим предприятиям, железным дорогам, океанскому флоту и т. д., но и к качественно новому «общению» труда и капитала.

Электричество — это та сила природы, которая не только приводит к расцвету капиталистическую технологию, но и порождает технологию коммунистического процесса производства и новое общение людей. Далеко не случайным поэтому является ленинское определение коммунизма: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны»^[72]. Реализацию плана электрификации страны В. И. Ленин называл невиданным в мире примером ускорения, или, как он говорил, быстроты общественного развития^[73]. Более того, В. И. Ленин призывал добиваться, чтобы каждая электрическая станция в Советской России «превращалась действительно в опору просвещения, чтобы она занималась, так сказать, электрическим образованием масс»^[74], чтобы «каждая электрическая станция превращалась в очаг просвещения»^[75]. Это свидетельствует о том, что между использованием людьми новых сил природы и развитием общения, и даже развитием мышления, В. И. Ленин видел прямую взаимосвязь. Такая взаимосвязь в процессе строительства нового общества проявляется как ускорение общественного развития.

Люди не исчерпали свои возможности в использовании сил природы. Уже известны атомные и ядерные энергетические ресурсы, развилась компьютерная и появилась лазерная и голографическая техника. Эти ласточки новой весны производства вызывают и новые средства и способы общения людей. Анализ противоречивого отношений людей к развитию атомной энергетики, строительству АЭС, изучение процесса роботизации и автоматизации производства и общения, исследование связей в системах «ЧЕЛОВЕК — робот, ЭВМ, „думающий“ автомат — ЧЕЛОВЕК» и «АВТОМАТ — человек — АВТОМАТ» дают основания полагать о появлении асоциальных особенностей общения, вызываемых деятельностью людей в условиях машинного, автоматизированного производства. Люди, взаимодействующие с автоматами, при определенных условиях начинают относиться к роботам как к людям. Затем, становясь «автоматами», люди переносят свое отношение к машинам и роботам на отношения между собой. При этом эксплуатация машины, автомата порождает очеловеченное отношение к ним, а стремление к живому человеческому общению оказывается направленным не к другому человеку, а к машине. Такая ситуация может сохраняться только на начальных ступенях коммунистической общественной формации. Она сохраняется в процессе лишь становления коммунистического обще ния, пока не будет преодолена современная фетишизация автоматической машины, компьютера.

Однако, ЭВМ и кибернетические устройства приводят к развитию не только извращенного общения. Они могут служить средством совершенствования и действительного общения, быть, например, условием последовательного преодоления товарно-денежных отношений и, значит, ликвидации личностного обмена. Вспомним важнейший вывод Ф. Энгельса: «Ни одно общество не может сохранить надолго власть над своим собственным производством и контроль над социальными последствиями своего процесса производства, если оно не уничтожит обмена между отдельными лицами»^[76].

Современное состояние и перспектива развития ЭВМ вместе с дальнейшим совершенствованием общественного производства и самоуправлением советскими людьми своей жизнью позволяет сначала перевести из явной, открытой формы социалистические товарно-денежные отношения в их неявную, латентную, т. е. в безденежную форму. Затем вообще преодолеть эти свойственные капиталу отношения, действительно исключить взаимный «услужливо-денежно-товарный» обмен между отдельными индивидами и ликвидировать, тем самым, существующие сейчас истоки спекуляции, взяточничества, коррупции и других негативных особенностей современного общения.

Рассмотрим еще один момент — особенности деятельности и поведения людей в современном процессе становления общения коммунистического типа. При капитализме, по выражению Ф. Энгельса, «производительная сила человеческого труда достигла такого высокого уровня, что создала возможность... предоставить каждому достаточно досуга для восприятия всего того, что действительно ценно в исторически унаследованной культуре — науке, искусстве, формах общения и т. д.»^[77]. Однако воплощение такой возможности сдерживается результатами самого общения, ибо каждый индивид получает свое развитие лишь как представитель класса, нации, социальной группы, множества общественных образований и организаций, в которые он включен. Более того, индивид является действительным, а не формальным представителем соответствующих социальных образований, если он осознанно или стихийно использует эти общественные элементы как средства своей производственной, социальной и духовной деятельности, которая потому и носит общественный, а не индивидуальный характер. Отсюда следует, что самодеятельность индивидов в капиталистическом общении сводится к использованию социальных образований в качестве средств. Тем большее развитие получает индивид, чем больше задействовано им таких средств. Но общественные образования — это люди в определенной связи друг с другом. Поэтому в общении здесь каждый индивид для другого является только средством его деятельности. Несмотря на расширение такой деятельности до всемирных масштабов, она все равно ограничена, а не универсальна. Ибо само общение, в котором люди друг для друга являются средством, есть всеобщее взаимное порабощение. Порабощение принимает самые разнообразные формы, определяющей из которых остается классовая эксплуатация пролетариата буржуазией.

При социализме общение приобретает новое качество. Оно не предопределяется классовым порабощением, ибо ликвидируется частная собственность на средства производства. Однако универсальность и социалистического общения остается ограниченной, так как общественная собственность на средства производства в материальной, социальной и духовной сферах не достигает еще развитых форм. Общественная собственность не включает в себя собственность индивидуальную. Поэтому для индивидуальности она представляет собственность «не мою», а для объединения индивидов, коллектива — собственность даже «не нашу». Для многих трудящихся современная общественная собственность в их понимании — это собственность «ничья». Но «ничейной» собственности не бывает, поэтому возникает возможность использования общественной собственности отдельными личностями для обогащения, воплощения своих меркантильных целей. В итоге воспроизводятся элементы коррупции, взятничество, бюрократизм и многие другие негативные явления, характеризующие процесс «эксплуатации» отдельными людьми не конкретных людей, а общества в целом. Аналог такой «эксплуатации» переносится с производства на общение, а затем и на мышление.

В общении механизм «эксплуатации» прост. Если индивид стремится с наименьшей затратой собственных сил изменить свое производственное, бытовое или какое-то иное общение с другими людьми, то он обращается в различные органы и использует их как средство преобразования своего общения и деятельности лиц, с которыми общается. Практический эффект, не общественно значимый, а личный, получается здесь больший, нежели в случае, когда он самостоятельно вел бы борьбу за нужные ему преобразования. В изменении общения при социализме общественные и государственные организации используются как обезличенные средства. «В период между XXVI и XXVII съездами партии в Центральный Комитет поступило свыше 3,5 миллионов, писем... Трудящиеся в своих обращениях справедливо указывают на бытующие во многих организациях бюрократизм и волокиту, ошибки в подборе и расстановке кадров, нарушения социалистической законности, зажим критики, игнорирование принципов социальной справедливости. Все эти сигналы тщательно проверяются ЦК КПСС»^[78]. Аналогичные «материалы» внимательно рассматриваются и органами печати, министерствами, ведомствами и другими исполнительными организациями.

Рост таких «материалов» свидетельствует, что обезличенные общественные органы все более подчиняют себе массы живых личностей вместо того, чтобы подчиняться им. Эти органы, орудия управления представляют результат собственного общения людей. Но результат даже в условиях социализма оказался властвующим над людьми и их общением. Одним из выходов из сложившегося состояния является передача функций органов управления социалистическому самоуправлению народа в процессе демократизации нашего общества^[79] и дальнейшего совершенствования общения между советскими людьми.

Материальным производственным основанием становления коммунистического общения и перестроечных преобразований начинает выступать качественно новое присвоение современных производитель ных сил — присвоение, при котором «масса орудий производства должна быть подчинена каждому индивиду, а собственность — всем индивидам»^[80]. Общественная собственность постепенно приобретает форму, в которой все орудия производства являют собой собственность каждой и всех индивидуальностей, а не отдельных коллективов, организаций, ведомств и т. д. Поэтому и «современное универсальное общение не может быть подчинено индивидам иным путем, как только тем, что оно будет подчинено всем им вместе»^[81]. Действия коллектива, оформленные Законом о государственном предприятии (объединении), вовлечение каждого трудящегося в управление, всеобъемлющий контроль, учет, подотчетность действий должностных лиц любому члену нашего общества ведут к разрешению ряда противоречий в социалистическом внутреннем общении. Однако все эти процессы представляют собой лишь начальные переходные моменты в движении к подчинению каждым и всеми универсального общения коммунистического типа. Новое общение предпосылается и обусловливает такой строй, «который делает невозможным все то, что существует независимо от индивидов, поскольку все это есть все-таки не что иное, как продукт самого прежнего общения между индивидами»^[82]. Коммунистическое общение формируется и развивается в союзе индивидуальностей, в котором происходит сознательное производство самой формы общения, т. е. целенаправленное созидание условий для непрерывно совершенствующейся самодеятельности индивидов.

Рассмотрение отдельных моментов процесса становления коммунистического типа общения позволяет установить, осознать и практически использовать в общественном преобразовании, в перестройке характерные черты современного общения. Осознание этих черт не образует еще целостного, системного представления о процессе зарождения нового общения. Такое возможно лишь после завершения этапа становления, когда общение достигнет более развитых ступеней, с высот которых и будет искаться ключ к всестороннему теоретическому осмыслению и практическому прогнозированию механизма зарождения и дальнейшего развития коммунистического общения.

Аванесова Т. К. Негативные проявления иллюзорных форм общения в условиях социализма

Задачи, связанные с ускорением социально-экономического развития, с совершенствованием социалистических общественных отношении, невозможно решить, не совершенствуя существующие формы общения.

Деятельность общения, переплетаясь с другими видами социальной деятельности, составляет один из важнейших элементов механизма общественного развития. Общение является также необходимым компонентом любой деятельности: производственной, научной, педагогической и т. д. Поэтому перестроить систему производства, повысить научный потенциал, создать совершенную систему образования — можно только благодаря совершенствованию форм общения.

Наконец, демократизация всей общественной жизни, понимаемая широко, т. е. не только как политическая, но и как производственная, представляющая собой не что иное, как активное вовлечение каждого человека во все формы общественной жизнедеятельности, требует огромной работу по развитию общения, по возвращению его от иллюзорных форм к действительным.

Иллюзорное общение еще не стало предметом социального анализа в отечественной философской литературе. В данной статье мы ставим перед собой задачу: 1) определить, в первом приближении, феномен иллюзорного общения и 2) проследить негативные последствия такого общения в условиях социализма.

Приступая к решению поставленной задачи, напомним, что общение в самом широком понимании есть универсальная форма социальной связи и взаимодействия: «Люди, вступая в общение, вступают в него, как сознательные существа»^[83]. Наличие сознания предполагает взаимоотражение, взаимопознание, взаимопроникновение людей. Именно в результате такого взаимопроникновения сознаний и реализуется одна из главных функций общения — обмен чувствами, идеями, деятельностью и т. д., т. е. происходит взаимопереход сознания, в результате которого меняются и сами люди, и их образ жизни^[84]. Однако именно благодаря участию сознания в общении, а вернее, столкновения, пересечения сознаний, и становятся возможными иллюзорные формы.

Чтобы понять, как это происходит, рассмотрим общение как некоторую законченную систему. Логически необходимыми элементами ее являются индивиды, с преследуемыми ими целями и потребностями, предмет общения, способ общения, средство общения, а также ценностно-смысловые поля общающихся. Совокупность этих элементов можно определить как предпосылку и результат общения.

Индивидов, вступающих в общение, должно быть, по крайней мере, двое, иначе общение не состоится. Субъектами общения могут выступать также группы, классы, трудовые коллективы и т. д. Люди, вступая в общение, преследуют определенные цели, призванные удовлетворить их материальные и духовные потребности. Поэтому наличие целей и потребностей является побудительным мотивом общения и входит в круг условий реализации возможностей общения.

Общение предполагает установление контакта между его участниками, а конкретизация формы контакта, в свою очередь, ведёт к выбору способа общения.

Необходимым компонентом общения является предмет общения, т. е. то, по поводу чего происходит общение, а также средство общения, в первую очередь язык.

Каждый отдельно взятый элемент системы достаточно полно раскрыт в философской литературе. Для нас представляет интерес их взаимообусловленность, т. е. характеристика общения как не которой целостности.

Чтобы общение было действительным, одного лишь наличия комплекса элементов еще недостаточно. Необходимо, чтобы элементы системы взаимодействовали, при этом частично или полностью налагаясь один на другой, т. е. совпадали. При этом должны совпадать средство и способ общения, быть общими предмет и язык. В общении перекрещиваются цели и намерения партнеров, пусть даже прямо противоположные, а сам процесс происходит на фоне социокультурной общности, в рамках которой человек познает, действует, общается. Причем часть этого фона имеет для общающихся личностный смысл, индивидуальную значимость. Будучи неповторимыми по форме, индивидуальные смысловые поля имеют общие по содержанию значения, в результате которых возможно их соприкосновение, совпадение. Для действительного общения необходимо хотя бы частичное наложение смысловых полей. В результате такого наложения образуется некоторое совместное для субъектов и значимое для них смысловое поле, которое затем материализуется в новую социальную реальность. Такой социальной реальностью становятся «... они сами в качестве новых людей, их новый образ жизни...»^[85].

В действительности мы встречаемся с общением в виде взаимодействия отдельных людей. Но человек, как указывал К. Маркс, есть не что иное, как ансамбль общественных отношений. Таким образом, в реальной жизни происходит множественное взаимопересечение таких «ансамблей». Посредством общения в них совершается накопление, а затем и усложнение новых качеств, что приводит к изменению как отдельных индивидов, так и общества в целом: «... так само общество производит человека как человека, так и он производит общество»^[86].

Описанная выше структура раскрывает механизм взаимодействия элементов действительного общения. Попытаемся теперь на ее основе проследить отличие иллюзорных форм общения от действительных, а также выделить их особенности и закономерности.

Сразу следует оговорить, что иллюзорное общение — это не «иллюзорность», которая присуща в той или иной мере любому процессу общения. Так как восприятие людей людьми, их представления друг о друге и о действительности неадекватны и незавершены, то появляется потребность достроить их «в голове». Причем достроенная модель практически никогда не совпадает с «оригиналом», хотя вступающий в общение этого может не осознавать, опираться на нее как на действительную, и, тем самым, привносить иллюзорные моменты в действительный процесс.

Иллюзорное общение — феномен иного рода. Это не момент, а один из видов общения. Как и «иллюзорность», оно зарождается внутри духовного мира человека, как продукт сознания, но свое дальнейшее развитие получает в действительности в качестве вполне определенных материальных воплощений, которые способны не просто воздействовать на действительность, но и коренным образом изменять ее. Иллюзорное общение создает своеобразный пласт действительности — отношений, ценностных ориентаций, — не имеющий под собой материальной основы, но существующий реально и активно влияющий на всю систему общественных отношений.

В данной статье мы рассмотрим иллюзорное общение лишь в двух аспектах: 1) как оно проявляется, если отсутствует (выпадает) один из элементов структуры и 2) когда имеют место все элементы, но совпадения между ними нет.

Общение — это целостный процесс. Отсутствие реального партнера порождает необходимость его создания: именно поэтому мы постоянно ведем диалоги с воображаемыми партнерами. Но как бы глубоко человек ни вживался в вымышленную реальность общения, во внутреннем диалоге он все-таки отчетливо отделяет себя от несебя. В иллюзорном же общении идеальный конструкт собственного сознания воспринимается как действительный, как нечто совершенно отдельное от себя. Партнер в таком общении является иллюзорным, но он мыслится как действительный. В этом плане происходит не встреча и наложение смысловых полей общающихся, а общение фактически происходит внутри одного поля, в результате его своеобразного раздвоения. И в этом плане иллюзорное общение — это общение с самим собой, со своим вторым «Я», которое наделяется определенными идеальными чертами, наполняется собственным содержанием и противопоставляется самому себе. Примером иллюзорного общения может служить общение с богом. Не случайно поэтому имеет место множественность богов, а также любых других мифических, фантастических персонажей, каждый из которых наделен субъективными чертами творящего его человека.

Общение с богом — крайнее выражение данного типа иллюзорно го общения. В действительности мы встречаемся с более сложными и запутанными его формами. Так, общение становится иллюзорным и в тех случаях, когда реально существующий, конкретный партнер общения подменяется абстракцией. Причем абстрагирование может достигать таких размеров, что субъект общения начинает выполнять лишь функцию своеобразной модели, помогающей создать иллюзию взаимодействия, диалога (верующему такой моделью служит икона, распятие, статуя идола и т. п.). В действительности, как и в описанном выше случае, имеет место монолог: общающиеся прочно отгорожены друг от друга невидимым барьером. Такое общение хотя и является действительным по форме, но иллюзорно по содержанию,

В условиях отрыва государства от общества, с появлением профессиональной прослойки государственных чиновников, замкнутых на системе ценностей, не совпадающей с общественными ценностями^[87], иллюзорное общение превращается в систему. Обособившаяся бюрократическая прослойка создает сложную иерархию отношений внутри собственной структуры, в то же время усложняя свои внешние связи. Искусственно созданная сложность взаимодействия позволяет подчеркнуть собственную значимость и исключительность. Постепенно личные контакты заменяются опосредованными: «бумагой», секретарем, неким «третьим лицом», по просьбе, поручению, приказу которого решается вопрос. Такого рода посредничество становится настолько распространенным, что постепенно вытесняет реального субъекта общения. Общение обесчеловечивается. Обесчеловеченный характер общения проявляется даже в языковом стиле бумаг, состоящем из однообразного набора словесных штампов, выхолощенных рассуждений и абстрактных формулировок. В дальнейшем этот механизм приводит к тому уровню абстрагирования от конкретного человека, к своеобразной «глухоте» к нуждам и проблемам реальных людей, о которых говорил М. С. Горбачев на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС^[88].

В общении выделяется два уровня: аксиальный (непосредственное взаимодействие) и ретиальный (общение, опосредованное средствами массовой коммуникации)^[89]. Через их взаимодействие осуществляется взаимопереход между индивидуальным и общественным сознанием. В последнее время все большее распространение получает ретиальный уровень. Средства массовой информации призваны не только сообщать информацию, но и определенным образом воздействовать, т. е. формировать убеждения, мировоззрение, а в конечном итоге, — формировать общественное сознание, т. е. общественную идеологию, общественную психологию, общественное мнение. Охватывая широкие массы людей, преодолевая пространственно-временные рамки индивидуального общения, общение на ретиальном уровне обладает большими возможностями, благодаря которым и иллюзорные его формы становятся достоянием широких слоев.

В условиях иллюзорного общения отсутствует механизм обратной связи, обеспечивающий взаимообмен информацией. На аксиальном уровне это находит выражение в самостоятельных, параллельных, не имеющих точек соприкосновения, потоках информации, а наретиальном, вместо свободной циркуляции информации, происходит однонаправленное движение «сверху — вниз», причем такая информация, как правило, проходит настолько сложными и запутанными «лабиринтами», корректируясь по всей цепи (это особенно характерно для деловых бумаг), что гаснет, не доходя до цели, или доходит в размытом, неопределенном виде. А так как информация не доходит до адресата, она и цели своей, соответственно, не достигает: ничто не меняется в области конкретных людей — ни сами они, ни условия их жизни. Не найдя своего адресата, информация «сверху» возвращается к исходной точке движения — самой себе, вызывая в ней структурные изменения, т. е. все более разрастается и усложняется лишь сама оторвавшаяся бюрократическая прослойка. При этом сохраняется иллюзия обратной связи, определенного воздействия: сверху продолжает спускаться все новый и новый бумажный поток, рассчитанный на якобы уже происшедшие изменения. Все это, в конечном итоге, приводит к тому, что в общественной жизни появляются «... трудности и нерешенные проблемы ... застойные и другие чуждые социализму явления»^[90].

На ретиальном уровне адресат сообщения конкретно не указан. Информация передается одновременно «некоторому множеству», тем, для которых она семантически значима^[91], т. е. обладает личностным смыслом. Следовательно, из огромного потока информации, идущей «сверху», потенциального адресата может иметь лишь та ее часть, которая совпадает с ценностно-смысловыми полями воспринимающих, так как человек всегда выбирает только между определенными вещами, входящими в круг его жизни...»^[92]. Но так как при иллюзорном общении происходит подмена реального человека абстрактным, то информация ни на кого конкретно воздействия не оказывает и личностным смыслом ни для кого, кроме самого передающего, не обладает.

Кроме того, и индивидуально-значимая информация еще должна пройти сквозь своеобразные «фильтры» доверия и недоверия воспринимающих. Как верно заметил Б. Ф. Поршнев^[93], информация может быть абсолютно истинной и полезной и все-таки остаться непринятой, не пропущенной фильтром, и наоборот.

Элементы отрыва государства от общества в условиях социализма порождают бюрократическую прослойку, ценностно-смысловая ориентация которой не совпадает с ценностно-смысловыми установками отдельных людей, что неизбежно приводит к расслоению общества на две противоположности^[94]. Связующим звеном этих противоположностей мог бы стать ретиальный уровень общения, так как личностные контакты между ними, как уже указывалось выше, практически устранены. Но этому препятствуют, по крайней мере, два момента. Во-первых, при иллюзорном общении отсутствует механизм обратной связи, информация движется лишь «сверху — вниз», и, во-вторых, в условиях расслоения общества на «Мы» и «Они», всякая информация, исходящая из противоположного лагеря, наталкивается на фильтры недоверия^[95] и желаемого воздействия оказать не может. И, напротив, информация, принадлежащая к «Мы», пользуется абсолютным доверием. Не случайно, большим доверием могут пользоваться слухи и домысли, а официальная информация, даже достоверная и полезная, критически переосмысливаться.

Разделение общества на «Мы» и «Они» и, соответственно, недоверие ко всякой информации, исходящей «от них», приводит к существенному противоречию, которое, словами Люсьена Сэва, можно обозначить как — противоречие общества с самим собой^[96]. К ретиально передаваемой информации относится и циркуляция деловых бумаг: приказов, распоряжений, инструкций и т. д., т. е. та часть информации, которая призвана воздействовать не только на сознание людей, но и на условия их жизни, деятельность, собственно изменять окружающую действительность. Какие бы «фильтры» ни выстраивал воспринимающий, какому бы критическому анализу ни подвергал, но в своей повседневной деятельности он вынужден на нее реагировать, более того, жить и действовать в строго регламентированных ею правилах.

В условиях однонаправленной информации отсутствует возможность противопоставить собственную позицию, высказать противоположную точку зрения. При отсутствии обратной связи, информация «снизу» или не доходит, или наталкивается на «фильтры» недоверия противоположной стороны, или получает абстрактную, ни к чему не приводящую реакцию, В условиях же запрета на критику противоположная точка зрения может быть еще и наказуема. «Сфера истинного бытия человека как личности — это сфера его выхода за пределы себя»^[97]. Невозможность выйти за эту сферу, несовпадение личностного и общественного порождает общественную пассивность, скептицизм, приспособленчество, конформизм на основе социальных разочарований.

Недоверие к источнику информации, к ее достоверности и полезности, с одной стороны, и необходимость повиноваться, — с другой, приводят к постоянной внутренней борьбе, полемике, диалогам с воображаемыми оппонентами. А необходимость руководствоваться ложной и бесполезной, с точки зрения воспринимающего, информацией приводит к двойной жизни, двойной системе ценностей, двойной морали. Одна жизнь — внутри себя или внутри поля доверия «Мы», а другая, противоречащая ей по сущности, — за рамками себя и своей общности. Это противоречие порождает и закрепляет раздвоение личности и способствует дальнейшему развитию и углублению иллюзорных форм общения.

Таким образом, обособленность, отгороженность людей в иллюзорном общении, наполнение содержания общения собственным личностным смыслом, подмена интересов субъекта общения собственными, приводит к замыканию на самих себя. А так как в дальнейшем человек исходит из такого общения в своей деятельности как из действительного процесса, то это приводит к развитию абстрактных форм деятельности или к деятельности, направленной на удовлетворение личных интересов, как якобы общественных.

Иллюзорное общение имеет свою логику развития, которая выражается в процессе реализации возможностей. Возможности иллюзорного общения столь же противоречивы, как и сама действительность проявлением которой они являются.

С одной стороны, их реализация приводит к саморазвитию, самоизменению сознания и не выходит за рамки самого человека, с другой — в процессе межличностного общения, в результате взаимопересечения и взаимоналожения ценностно-смысловых полей общающихся элементы иллюзорного общения привносятся в общение действительное, оставляют в нем свой след, а, соответственно, и реализуются в действительном общении.

Элементы иллюзорного и действительного общения тесным образом переплетены, что необходимо учитывать при анализе исторических процессов.

Иллюзорное общение — в какой-то мере необходимый продукт человеческой жизнедеятельности, в частности, творческих процессов. Однако оно приводит к негативным последствиям, когда распространяется на область действительных отношений людей и подменяет их. Как уже отмечалось, это происходит в результате самоотчуждения человека, точнее, при отчуждении социальных качеств от их носителей.

Пути преодоления негативных последствий иллюзорных форм общения видятся нам в том генеральном курсе на демократизацию всехсторон общественной жизни, который намечен XXVII съездом партии, январским и последующими Пленумами ЦК КПСС. Суть демократизации представляется нам, прежде всего, как ликвидация разрыва между социальными потребностями трудящихся, выступающими в форме частных потребностей, и государственными интересами, через общую деятельность. Наполнение общения личностным смыслом приведет к тому, что рабочий, служащий, с одной стороны, и человек, занимающий какую-нибудь государственную должность, — с другой, обнаружат общие для них поля общения. На более конкретном уровне возврат общения к действительным формам требует налаживания механизма обратной связи, способного оперативно вести учет общественного мнения.

Рыков В. В. Перестройка и марксистско-ленинская концепция преодоления бюрократии

Необратимость перестройки сегодня во многом зависит от действенности борьбы с бюрократизмом, который выступает одной из главных сил, тормозящих революционное преобразование советского общества. Являясь по сути силовой установкой механизма торможения, современный бюрократизм гораздо в меньшей степени связан с «родимым пятном прошлого» и гораздо в большей мере обусловлен внутренней логикой противоречивого развития социализма в нашей стране. Выработка научной теории борьбы с бюрократизмом невозможна без теоретического исследования причин его возникновения, воспроизводства и функционирования как социальной системы в рамках социалистического общества. В свою очередь, решение этих задач с необходимостью предполагает постоянное обращение к классикам марксизма-ленинизма, новое прочтение тех положений их наследия, в которых нашли отражение теоретические вопросы возникновения бюрократизма и практические выводы о борьбе с ним.

Известно, что исследование К. Марксом, Ф. Энгельсом и В. И. Лениным проблем бюрократизма осуществлялось в различных исторических условиях. К. Маркс и Ф. Энгельс разрабатывали их, в основном, на примере деятельности европейских государств XVIII-XIX вв., указывая одновременно на возможность проявления бюрократизма и после победы социалистических революций. В. И. Ленин рассматривал данное явление как закономерность эксплуататорских государств и как зарождающийся негативный феномен молодой Советской власти, для обозначения которого он использовал специальные термины «соцбюрократия»^[98] и «комбюрократизм»^[99]. В. И. Ленин предупреждал, что борьба с бюрократическими извращениями при социализме — это не единовременный акт и даже не вопрос одного или нескольких десятилетий, а проблема целой эпохи^[100]. Она должна сочетать в себе самые разнообразные социально-экономические, политические и идеологические формы, различные методы и средства от воспитания и убеждения до административных мер и прямого принуждения.

Жизнь подтвердила правоту ленинских выводов, выдвинув сегодня на переднюю линию проблему бюрократии и насущную необходимость борьбы с ней. И совершенно закономерно один из разделов резолюции XIX Всесоюзной партийной конференции прямо так и назван: «О борьбе с бюрократизмом». Вместе о тем, практика социалистического строительства показала также ряд универсальных черт этого явления, выявленных классиками марксизма-ленинизма.

Истоки возникновения бюрократии в ее классической форме Маркс связывал с особенностями функционирования государства в период абсолютизма. В это время в европейских государствах наметился процесс превращения средневековых политических сословий в социальные сословия зарождающегося буржуазного общества. Это, в свою очередь, вело к постепенному отделению политической сферы от своего базиса — гражданского общества и к превращению ее в относительно самостоятельную надстроечную структуру^[101]. В таких условиях в качестве продукта противоречивого взаимодействия особенных и всеобщего интересов возникает общественная группа людей, призванная осуществлять идею единства особенных интересов как всеобщего государственного интереса. Эта новая группа, состоящая из государственных чиновников, выполняющих организационно-управленческие функции по реализации всеобщего интереса, и образует бюрократию, которую К. Маркс определяет как «особое замкнутое общество в государстве»^[102].

Непосредственной предпосылкой бюрократии, как обособленной группы людей, служит социально-корпоративный принцип устройства общества. Замечательно, что К. Маркс не только показывает этот социальный фактор образования и существования бюрократии, но и раскрывает диалектику ее развития в категориях причины и следствия.

С одной стороны, являясь продуктом противоречивого единства классово-корпоративных интересов, бюрократия сама консолидируется в замкнутую корпорацию и, выдавая свой особый интерес за всеобщий, начинает бороться против своих предпосылок. С другой стороны, как только общество пытается освободиться от корпоративного принципа своего устройства, бюрократия, наоборот, старается восстановить его как основу своего существования. «Следствие, — отмечает К. Маркс, — начинает бороться за существование своих предпосылок»^[103]. Такое постоянное переворачивание происходит по тойпричине, что бюрократия как особая корпорация, сохраняя свой особый интерес, должна, в конечном счете, выдать его за всеобщий и защитить, таким образом, мнимую всеобщность своего особого интереса. Со своей стороны, каждая отдельная корпорация нуждается в бюрократии в качестве действительного противовеса по отношению к особенным интересам других корпораций и мнимой силы по отношению к самой себе. На этом сложном и противоречивом переплетении особенных интересов и их иллюзорном отражении во всеобщем интересе зарождается и паразитирует бюрократия.

Природа бюрократии не будет полностью раскрыта, если не выявить и внутренний механизм ее возникновения и функционирования как особой социальной системы, паразитирующей в недрах государственного управления. Решение этого вопроса представляется особенно важным прежде всего с той точки зрения, что в условиях социализма внутренние факторы возникновения и существования бюрократии являются системообразующими по той причине, что социально-антагонистический принцип общественной организации, образующий, внешние условия жизнедеятельности бюрократии, уничтожается в ходе социалистических преобразований. Однако при социализме «остается еще необходимость в государстве, которое бы, охраняя общую собственность на средства производства, охраняло „равенство труда и равенство дележа, продукта“»^[104], а, значит, остается и потребность в особой группе людей, которые бы обслуживали государственный аппарат. Эта особая группа людей — государственные служащие — сама по себе не должна с необходимостью приводить к бюрократизации государственного аппарата, но при некоторых условиях она образует социальную базу для возникновения бюрократии, включив в действие непосредственные факторы ее возникновения и развития.

Каковы же эти факторы? Если исходить из марксистско-ленинской методологии исследования генезиса общественных групп (классов, социальных слоев и прослоек), то первым таким фактором следует считать объединения людей по роду деятельности. Разделение общественных групп по видам трудовой деятельности, как известно, лежит в основе ленинского определения классов, хотя и не является главным и единственным их признаком. Люди, входящие в ту или иную общественную группу, приобретают общие интересы и социальные качества, связанные с исполнением одинаковых трудовых функций, — в данном случае организационно-управленческих, — что на языке системного подхода можно обозначить — «фактор общности качеств элементов системы». При этом сама система государственного управления, представляя интересы общества в целом, всегда выступает по отношению к коллективным членам общества как внешний совокупный субъект управления. Если еще учесть, что сами коллективные члены общества обладают собственными органами управления (самоуправления) для обеспечения своих групповых интересов — некоей системой социальной саморегуляции, — то становится очевидным, что государственный аппарат должен постоянно решать проблему конкретного сочетания центрального управления с общественным самоуправлением. В решении этой задачи ни один государственный аппарат, выступающий как субъект управления высшего порядка, как орган верховной власти, не гарантирован отслучайностей управленческого произвола.

При слабом развитии механизма социальной саморегуляции (самоуправления) и контроля снизу, а также деформированном правовом содержании самой государственной власти эти случайности становятся закономерностями. Государственное управление неизбежно приобретает самодовлеющий характер и превращается в командно-административное. Объективно этому способствуют также и внутренние организационные особенности центрального управления: высокая степень его организованности по сравнению с управляемыми системами; жесткий координационно-субординационный характер служб и детальная регламентация дифференционно-интегральных связей компонентов. При определенных условиях эти структуры легко трансформируются в авторитарно-бюрократическую организацию, принимая уродливую форму иерархической пирамиды.

Этому непосредственно способствуют: во-первых, принцип тотальной назначаемости, а не выборности всех центров государственной власти, причем не только исполнительной, но и фактически законодательной, партийной, судебной. Подобная кадровая политика неизбежно приводит к административно-субъективистскому подходу при подборе и расстановке руководителей, порождает протекционизм, семейственность, некомпетентность управления, корпоративные амбиции руководителей, слабость их социальных связей с коллективными членами общества. Естественный отбор руководителей превращается в искусственный. В результате прямого назначения выбираются главным образом не по признаку деловых качеств, а по принципу управляемости и благонадежности авторитарно-бюрократической системы. И совершенно не случайно проблеме кадровой политики так много внимания было уделено на XIX Всесоюзной партийной конференции и на июльском (1988 г.) Пленуме ЦК КПСС.

Во-вторых, принцип авторитарного единоначалия и единоконтроля, который при минимуме демократии в принятии решений усиливает субъективизм уже непосредственно в процессе управления. Среди работников управленческого аппарата вырабатывается своеобразный стереотип: «начальник всегда прав». Со своей стороны, руководитель стремится обеспечить себе максимум контроля над своими подчиненными, лишая их возможности не только принимать самостоятельные решения, но порой и в них участвовать. Аналогичным образом действуют сами служащие в качестве совокупного субъекта управления по отношению к низовым управляемым системам. Копируя принципы управления собственных служб, они переносят их на методы управления коллективными и членами общества, не допуская в последних развития самоуправленческих начал, губя на корню всякую инициативу, оставляя им чисто исполнительские функции. При этом среди управляющих складывается амбициозная психология. «В управленческом аппарате, — отмечает А. К. Уледов, — складывается и соответствующая психология — психология своей исключительности, уверенность в том, что на нем держится все и он все может»^[105].

В-третьих, действует «принцип Питера», названный по имени блестящего критика бюрократии, английского профессора Лоуренса Питера. Суть его состоит в автоматическом росте руководящих работников номенклатурного круга, при котором некоторые из них нередко достигают своего уровня некомпетентности. При этом получить должность сказывается относительно труднее, чем удержаться на ней, так как номенклатура является надежным гарантом кресла руководителя. Чем выше пост, тем более прочно положение руководящего работника, значительней его авторитет, заданный заранее его официальным статусом и в гораздо меньшей степени зависящий от его действительных деловых качеств.

В-четвертых, действует принцип дублирования служб партийно-государственной власти. Решение этой проблемы сегодня стало краеугольным в реформе политической системы. Главными его звеньями являются: строгое определение конституционного статуса партии в обществе и восстановление деятельности Советов как основных проводников советской власти — действительной власти народа. Особое место занимает и проблема четкого разграничения законодательной и исполнительной власти. Исторический опыт показал, что их слияние полезно далеко не всегда. Законодательствовать начинает исполнительский аппарат. На январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС в этой связи отмечалось, что «сплошь и рядом встречаются попытки работников аппарата командовать членами партийных комитетов, других общественных организаций, депутатами Советов»^[106].

В не менее значительной степени бюрократизация государственно-управленческого аппарата связана с особенностями деятельности его работников. Дело в том, что всякая социальная деятельность всегда опосредована знаковыми операциями, которые призваны соотнести ее с принятыми в обществе нормативно-ценностными стандартами. Этот необходимый обмен знаками, обеспечивающий социальные информативные потоки, кодировку и раскодировку информации, образует особую формализованную действительность, которая таит в себе потенциальную опасность стать самодовлеющей. Именно государственные служащие (и прежде всего работники аппарата) преимущественно имеют дело с такой формализованной стороной социальной действительности, с такой информацией, которая опредмечена в различного рода инструкциях, предписаниях, положениях, отчетностях и т. п. Эта сторона неизбежно несет некоторый заряд управленческо-субъективных оценок и выводов, не совпадающих в той или иной мере с реальным положением дел, однако формирующих программы практической деятельности и сами принципы управления. При слабом развитии самоуправленческих начал в объектах управления, низком уровне гибкости и эффективности управляемых систем, компетентности и объективности руководителей происходит неизбежный отрыв управленческого механизма от управляемых сфер. В рамках государственного управления формируется особого рода «превращенная действительность», материализованная в официально зарегистрированных установлениях, где формализация информации, принципов ее обработки, оценки и использования принимает гипертрофированный характер. Именно эта застывшая, проштампованная печатями, по сути дела бюрократическая действительность и образует тот непосредственный мир, с которым имеют дело государственные служащие. Она же определяет их неадекватно-формальное отношение к реальному миру и формирует бюрократическое сознание, в котором оценка «живой» действительности может не совпадать с последней. Эта же официально утвержденная реальность начинает формировать соответ ствующее символическое поведение людей и организаций, их деятель ность в целом, превращаясь в относительно самостоятельную систему отношений. Происходит трансформация деятельности в ее имитацию и симуляцию. Создание видимости дела становится неотъемлемой чертой авторитарно-бюрократической системы.

В результате складывается парадоксальная ситуация: вместо действительного решения проблем создается лишь видимость их решения. При этом оказывается, что бюрократии не особенно важен результат деятельности. В принципе ей безразлично, какой он — плохой или хороший, — она от него мало зависит как материально, так и морально. Ее невозможно привлечь к ответственности за формализм и некомпетентность ни юридически, ни даже в административном порядке. Бюрократию надежно охраняет ею же разработанная изощренная система перестраховки, позволяющая в большинстве случаев уйти от ответственности. В ее арсенале чудовищный механизм справкотворчества и очковтирательства, порождающий возможность подтасовок, прямой фальсификации отчетности, статистических данных. Например, очень удобен для бюрократии принцип планирования выпускаемой продукции от ее валовой стоимости. Не потому ли так трудно оказывается его отменить, что он создает иллюзию количественного благополучия. Другим изобретением бюрократии является система умышленного увеличения отчетности, излишняя детализация информации. Она открывает многочисленные возможности манипулиро вания статистикой, маскировки негативных результатов, сокрытия приписок, а в целом создавать видимость благополучия^[107].

Существенной чертой бюрократии является приукрашивание и реклама деятельности, которая, в конечном счете, также призвана создать видимость деловой активности. Для создания иллюзии благополучия парадно выпячиваются достижения, раздуваются и всячески рекламируются ничем не гарантированные обязательства^[108]. Нередко бюрократы идут на прямой подлог в отчетности, каковыми, например, являлись приписки, которые нанесли громадный вред народному хозяйству, но устраивали окопавшихся в хозяйственном аппарате ловкачей и бюрократов.

Бюрократии, как воздух необходим сам процесс деятельности, точнее ее видимость. Для нее — главное обозначить этот процесс, оформить его на бумаге, в таблицах, статотчетности, в парадных мероприятиях, в победных ретяциях. Эта специфика бюрократической деятельности, когда «живое дело подменяется администрированием, показной деловитостью, бумаготворчеством», была отмечена на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС^[109].

Бумаготворчество, изобретение инструкций и предписаний на все случаи жизни обеспечивает бюрократии надежную гарантию без ответственности, страхует от всех случайностей.

Стремление бюрократии представить положение вещей лучше, чем есть на самом деле, сначала происходит «не преднамеренно, — указывал К. Маркс, — а с неизбежностью»^[110]. Объясняется это тем, что бюрократ в своей организационно-управленческой деятельности руководствуется официально утвержденными принципами управления, которые с точки зрения его бюрократического сознания лежат вне его компетенции и к которым он относится как к раз и навсегда установленным нормам руководства. Об их правомерности или непригодности, по убеждению бюрократа, могут судить только «высшие круги», обладающие всесторонней информацией и знаниями о положении дел в более широких масштабах и по существу. Подчиняясь, по точному выражению К. Маркса, этой «иерархии знания», бюрократ, даже если и осознает положение дел неудовлетворительным, будет искать причини этому «вне сферы его управления», и тем более, не в принципах управления, не в инструкциях, которые спущены ему свыше. За рамки этих объективных условий ему не позволяет выйти его бюрократический образ мышления, который исключает критический подход к устаревшим директивам, и сомнения в авторитете руководства.

Как отмечалось на июньском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС, некоторые руководители продолжают ждать новых инструкций «сверху», вместо того, чтобы на деле активно включиться в перестройку. Социологические исследования показали, например, что каждый четвертый из партактива Верх-Исетского района Свердловской области на вопрос, с чем связано их пассивное отношение к перестройке, ответили: «Ждем от райкома четких указаний»^[111]. Этот стереотип ожидания решений «сверху» отражает существенную сторону бюрократической психологии — психологии «винтика». В свое время слепую веру в авторитет К. Маркс отмечал как сущностную черту бюрократического сознания.

Авторитаризм — это, пожалуй, одно из самых социально опасных свойств бюрократического сознания, особенно если он обосновывается идеологически и закрепляется организованно. Когда авторитет руководителя заранее задан его официальным статусом и независит от его действительных деловых качеств, он автоматически оказывается вне критики, что непосредственно ведет к зарождению и процветанию культа личности.

Хорошо известно, с какой непримиримостью К. Маркс выступал в отношении ко всякому проявлению авторитаризма. В одном из писем В. Блосу он говорит о глубоком чувстве отвращения, которое в нем вызывает любое проявление культа личности. При вступлении в общество коммунистов К. Маркс и Ф. Энгельс ставили непременным условием то, «что из устава будет выброшено все, что содействует суеверному преклонении перед авторитетями»^[112]. Устав нашей партии нормативно не только не предполагает, но и напротив, абсолютно исключает возможность возникновения авторитаризма. Дело лишь за тем, чтобы неукоснительно соблюдать положения устава в реальной жизни.

Другой существенной чертой бюрократизма является волюнтаризм. Для бюрократии воля возводится в основополагающий принцип деятельности, без учета, как правило, реального положения. Решение проблем для нее сводится преимущественно к командованию делами, к формальному администрированию. Научное руководство и опыт, знание задач до тонкостей для бюрократа не приемлемы. Бюрократ с высоты своего самомнения и чванства взирает на действительность как на пассивный объект своей деятельности. Жрецы застывших формул и инструкций — бюрократы — переносят их на саму действительность, не считаясь с логикой ее развития. Уверенные в своей непогрешимости и мудрости, дух которой, по образному выражения К. Маркса, «есть тайна, таинство», бюрократы подлинно государственное мышление считают предательством по отношению к ее собственным тайнам^[113]. По этому-то бюрократическое сознание, имея своей противоположностью действительное знание, действительную науку, в борьбе с ними приобретает, в конечном счете, свое особое самосознание и становится преднамеренным.

В теоретическом плане эта преднамеренность бюрократического сознания выражается прежде всего в монополии на истину, в создании общественно-политических догм и ложных стереотипов духовной культуры. Разрабатывается и включается в действие технология мифотворчества, проектирующая различные утопические концепции, призванные обосновать монопольное право на истину. Среди них «научно обоснованные» в конце 50-х -начале 60-х годов прогнозы скорого достижения светлого будущего; «концепция развитого социализма», критерии которого в действительности так до сих пор и не найдены. До сих пор в экономической мысли остается утопическое по своей сущности убеждение в том, что отказ от директивного планирования равнозначно отказу ст социалистического управления экономикой. Подобное «творческое развитие марксизм» основывалось на утопических по своей сущности представлениях об автоматическом развитии социализма в условиях господства общественной собственности на средства производства. При этом сама общественная собственность фактически превращалась в идеологическую абстракцию, в пустоте которой потерялся реальный индивид, выступающий не только субъектом производства с его действительными отношениями к труду, но и проявляющий себя как личность. С времен сталинизма дошла до нас традиция подмены понятия «индивид» категориями «классы», «массы», «население», «государство», которая обезличила теорию научного коммунизма. И сегодня еще теоретическая мысль вращается вокруг пустой абстракции «общества вообще», практическим результатом которой являются политические «издержки» массового уничтожения невинных людей в прошлом и отчужденный индивид в настоящем.

В подмене «особенного» «общественным» отчетливо прослеживается попытка бюрократки теоретически обосновать тождественность своего особого интереса всеобщему. А поскольку в реальности это тождество не реализуется, это приводит к тому, что не только личность, но я само общество перестает выступать в качестве действительного субъекта собственных объективных условий существования и развития.

Являясь в определенной степени бюрократической идеологией и мировоззрением, утопическое сознание выхолащивает чувство социальной реальности, которое наиболее опасно бюрократии. Взамен формируется иллюзорный стереотип, создающий видимость простоты и ясности, однозначно отвечающий на все больные вопросы. Зачем, к примеру, думать, что-то, решать, если общество само автоматически идет к светлому будущему, а если проблемы и возникают, то их успешно решают «сверху» мудрые руководители. В этой связи сегодня как никогда необходимо осознание исторической меры между тем, что мы на данном этапе называем, реальным социализмом со всеми его достижениями и недостатками и тем социальным идеалом, к которому стремимся. В. И. Ленин неоднократно указывал на важность различать формальные и реальные достижения в развитии социалистического общества.

Жертвы мифотворчества и утопического сознания и сегодня продолжают воспроизводить иллюзорные ценности. Бывшие солдаты Сталина и «меченосцы» партии до сих пор искренне считают, что они боролись с «врагами народа» и Советской власти, уничтожая миллионы невинных людей и «раскулачивая» середняка-труженика. Они и сейчас боготворят культ власти и авторитет должности, дающие им ощущение иерархической стабильности, жестко определенные этой иерархией их права и обязанности, а самое главное — социально неоправданные привилегии.

Практическим результатом преднамеренности бюрократического сознания оказывается догматическое отношение ко всему новому, его идеологическое оправдание подчас закамуфлировано самими благими намерениями. Особенно наглядно это проявляется в отношении определенной части бюрократии к проблеме перестройки, «когда в любом изменении хозяйственного механизма, — отмечал М. С. Горбачев, — усматривают чуть ли не отступление от принципов социализма»^[114].

Но было бы полбеды, если бы отношение бюрократии к перестройке сводилось только к демагогическому теоретизированию. Гораздо опаснее практические меры бюрократического противодействия революционному обновлению советского общества. Здесь в арсенале бюрократии самые различные средства: от беспардонного наклеивания различного рода ярлыков и распространения компрометирующих слухов о неудобном человеке до прямой расправы с применением органов юстиции. Сегодня уже известны имена людей, ставших жертвами бюрократического бездушия и произвола. Многие из них поплатились должностями, партбилетами, здоровьем, поруганной честью, а некоторые и жизнью.

Развитие бюрократического самосознания также сказывается и на совершенствовании ее организационной основы. Наряду с системо-воспроизводящим механизмом бюрократия вырабатывает системосохраняющие структуры, формируются и включаются в действие специальные формализованные правила и предписания по внутренней организации самого бюрократического аппарата, т. е. то, что К. Маркс определял как «механизм твердо установленных формальных действий, готовых принципов, воззрений, традиций»^[115], а В. И. Ленин — чинопочитанием, соблюдением форм и обрядов делопроизводства^[116].

В 60-е — 70-е годы чудовищные размеры приобрели такие извращенные традиции, как «подмазывание» многочисленных комиссий и обеспечение праздничных банкетов посредством всевозможных поборов, снятии дани, подношении и т. п. Не они ли явились началом крупномасштабной коррупции и массовых хищений? Сегодня рождается новая форма бюрократической обрядности проведения собраний, конференций, пленумов — так называемый «митинговый демократизм». Если в застойные годы выступающие с низких и высоких трибун соревновались в победных реляциях, в восхвалении успехов, то сегодня каждый выступающий в духе времени буквально корчится в ауре критики и самокритики. Сыграв подобную роль, все расходятся по своим местам, оставляя все по-прежнему, но с чувством удовлетворения, что новые правила старой игры формально соблюдены.

Бюрократы, связанные иерархической организацией, обнаруживают известную солидарность и круговую поруку в отношении друг друга. Раскрывая этот организационный принцип бюрократии, К. Маркс указывал, что «иерархия карает чиновника, поскольку он грешит против иерархии или поскольку он совершает такой грех, который иерархии не нужен, но она берет его под свою защиту всякий раз, когда сама иерархия совершает грех в его лице»^[117].

При этом защита провинившегося чиновника осуществляется весьма своеобразно. Если существует возможность, то бюрократия всячески пытается скрыть сам факт проступка и тем более преступления, решает судьбу своего члена за закрытыми дверями. Здесь следует отметить, что подобное отсутствие гласности является организационным принципом бюрократического аппарата, обеспечивающего скрытность его деятельности. Редко совершающий проступок получает по заслугам. Чаще его перебрасывают на другую руководящую работу, а от общественности отделываются стандартными туманными формулировками типа «освобождается от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу».

В случае, если бюрократические извращения невозможно скрыть, включается другой охранительный механизм — создается видимость активной борьбы, причем, как правило, на бумаге. В период 70-х начале 80-х годов как раз сложилась такая ситуация, когда борьба с бюрократизмом велась преимущественно канцелярскими средствами. «Такой казенно-идеологический подход, — отмечалось в передовой статье журнала „Коммунист“, — привел к тому, что и проблема борьбы с бюрократизмом стала сложнее и острее»^[118]. Еще Ленин отмечал, что одной пропагандой бороться с бюрократизмом бессмысленно^[119].

Важнейшей и эффективнейшей формой борьбы с бюрократизмом классики марксизма-ленинизма считали периодическую сменяемость трудящимися своих депутатов. Изучая опыт Парижской коммуны, Энгельс предупреждал, что рабочий класс, ломая старую государственную машину и создавая государство нового тира, «должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время»^[120]. Аналогичную, по существу, мысль высказывал В. И. Ленин, когда говорил, что «близость Советов к „народу“ трудящихся создает особые формы отзыва и другого контроля снизу, кото рые должны быть теперь особенно усердно развиваемы»^[121].

Различные формы контроля необходимо сочетать с установлением персональной ответственности руководителей и с возможностями применения к ним различных мер наказания — от административных (выговора, снятия с должности) до привлечения к уголовной ответственности^[122]. Общим итогом контроля снизу должна быть огласка состояния дел управления в прессе. Здесь важно иметь в виду, что гласности в борьбе с бюрократизмом В. И. Ленин придавал чрезвычайно большое значение, призывая не бояться правды, какой бы горькой она ни была. Напротив, любое отступление в этом вопросе В. И. Ленин считал абсолютно недопустимым: «Не надо обольщать себя неправдой. Это вредно. Это — главный источник нашего бюрократизма»^[123].

Сегодня, на первом этапе перестройки, только положено начало комплексной борьбе с бюрократизмом. Но уже сейчас явственно ощущается мощное скрытое и открытое сопротивление тех, «кто боится оказаться под гласным контролем общества». Совсем не случайно последнее время на страницах советской печати стали раздаваться голоса о том, что общество, дескать, устало от гласности, что уже слишком смело мы обнажаем недостатки своего прошлого и настоящего, что народ якобы оказался не готов к демократизации своей жизни. Людей пугают стихией экстремизма, анархией, бездуховностью и т. п.

В практических делах саботируется реформа народно-хозяйственного механизма. Еще не успели принять новый Закон о предприятии, как его сразу же втиснули в «прокрустово ложе» старой экономической системы управления. Заработали скрытые пружины механизма торможения, смазанные извращенным толкованием нового закона. Как грибы после дождя, вырастает частокол новых инструкций и нормативов, противоречащих духу новой экономической политики партии.

Последнее время бюрократия прибегает к новой форме обороны — фигуре умолчания. На критические замечания в ее адрес и призывы к перестройке своей деятельности она отвечает глухим молчанием и бездеятельностью. Сущность такого бюрократического пассивного сопротивления была вскрыта на XXVII съезде КПСС: «как бы улучшить дела, ничего не меняя».

Однако как бы ни изощрялись бюрократы в сохранении собственных позиций, перестройка началась. Первая волна демократизации всколыхнула застоявшееся болото бюрократизма, и как было отмечено на июньском Пленуме ЦК КПСС (1987 г.), «демократизация все расставляет по своим местам, становится видно: кто есть кто и на что способен».

Масаулов С. И. Противоречия самореализации личности при социализме

Проблема самореализации личности в условиях социализма привлекает в последнее время внимание представителей различных общественных наук^[124]. Интерес этот не случаен. Решение теоретических проблем, связанных с исследованием всестороннего развития, целостности бытия личности является настоятельной потребностью науки. Это связано прежде всего с тем, что всестороннее развитие личности становится практической задачей совершенствующегося социалистического общества.

Социализм нуждается в многообразии интересов, потребностей и способностей людей, ведь в них «необходимое условие дальнейшего подъема творческой активности людей, инициативы, соревнования умов и талантов, без чего вообще немыслим социалистический образ жизни, немыслимо движение вперед»^[125].

Исследование различных феноменов личности требует обращения к анализу самореализации личности — опредмечивания сущностных сил личности и самоосуществления ее бытия.

Поскольку связи бытия личности и бытия общества представляют систему связей, отражающих различные формы и этапы самоутверждения и функционирования личности в обществе, постольку самореализация является сущностным процессом по отношению к различным проявлениям личности.

В самореализации личности на первый план выступают черты и свойства личности, детерминированные наличными социальными обстоятельствами и ее собственной историей. Эти разные линии детерминации пересекаются в существенно важном пункте: освоение человеческим индивидом общественных отношений становится освоением предметных способов самоутверждения бытия личности, а вместе с овладением предметом и, следовательно, способом его освоения, развиваются потребности и способности личности, формируется внутренний мир личности, она обретает внутреннюю целостность мотивов деятельности. Отныне личность определяется внутренней направленностью как устойчивой и целостной совокупностью мотивов. История личности становится теперь саморазвитием ее бытия, изменяющегося в процессе установления новых связей с миром, опосредствованных выработанной личностью направленностью жизни и деятельности.

Самореализация личности как саморазвитие ею своего бытия опосредствована характером деятельности, структурой деятельности, определяемыми социальной структурой общества, социальной ролью личности, а также социальными качествами человеческого индивида, формирующимися в общении с другими индивидами.

Таким образом, в понятии самореализации личности фиксируются противоречивые характеристики: устойчивая форма бытия личности, предполагающая вместе с тем становление и саморазвитие ее; бытие личности, воспроизводящее общественные связи, и вместе с тем самодеятельность личности.

В самореализации, тем самым, выражаются общественно необходимые черты и свойства личности, указывающие на необходимость социальных перемен. Свойства эти социально обусловлены в своем развитии, что позволяет исследователю через анализ личности как субъекта сущностных сил зафиксировать необходимые формы саморазвития бытия личности, определить место человека в данном обществе и кем он может стать.

Какова взаимосвязь личности и общества на различных этапах его развития? Чем определяется и направляется самодеятельность личности? Как самовозрастает, возвышается личность? Ответ на эти вопросы требует обращения к диалектике личности и общества, причем в аспекте саморазвития бытия личности, когда она рассматривается как предпосылка, продукт и результат своей собственной деятельности. В этом подходе на первый план выходит рассмотрение самой деятельности личности, но понять деятельность вне анализа отношений человека к миру невозможно. Этот подход, таким образом, ставит вопрос об источнике саморазвития системы «личность — общество» на конкретном историческом этапе ее развития, а значит, и о специфическом противоречии данного этапа.

В данной статье мы ставим ограниченную задачу: рассмотреть специфическое для социализма противоречие самореализации личности и некоторые формы его проявления, что позволит в аспекте анализа бытия личности взглянуть на некоторые практические проблемы развития социалистического общества.

К. Марксу принадлежит заслуга выяснения вопроса о характере действительной личности. Вопрос этот решается только через изучение истории общества, общественных отношений, совместной деятельности людей. Совокупная, живая, чувственная деятельность индивидов составляет их действительность.

Деятельность индивидов протекает в мире, уже видоизмененном предыдущими поколениями. Поэтому индивиды продолжают унаследованную деятельность, но при изменившихся условиях, одновременно преобразуя старые условия посредством изменяющейся деятельности. Эта связь составляет историю, вне которой понять действительных индивидов невозможно.

Предметная деятельность человека разворачивается в единстве двух ее форм: опредмечивания и распредмечивания. Опредмечивая свои силы посредством практической производственной деятельности, субъект этого процесса осваивает мир посредством «вбирания» его в свои живые способности, тем самым распредмечивая его. К. Маркс специально подчеркивает единство этих взаимообусловли вающих друг друга форм деятельности.

В исторически определенные отрезки времени конкретный субъект обладает, в единстве опредмечивания и распредмечивания, определенным богатством развития. Богатство это состоит в том, что он располагает совокупностью возможностей по отношению к остальному миру, которые возникают и возрастают по мере обретения субъектом новых способностей в активно-преобразующей деятельности.

Но способность безжизненна без своей реализации. «Способность вообще» есть либо абстракция, либо представление, навязываемое отчужденной формой существования человеческих способностей в условиях классово-эксплуататорского общества.

Способности реализуются через присвоение субъектом: 1) объектов, преобразуемых в процессе труда; 2) объектов, несводимых никакой полезности и включаемых в систему социальных связей; 3) результатов культурной деятельности предшествующих поколений для передачи их и того, что сотворено усваивающими субъектами, грядущим поколениям^[126].

Это троякое присвоение, реализующее способности человека в активно-преобразующей деятельности, есть, вместе с тем, и преобразующая сила субъекта, осуществляющаяся как производительная сила общества. Отсюда субъект-личность, по форме реализации через совокупные производительные силы, совпадает с субъектом-обществом, хотя по содержанию своего бытия является индивидуаль ностью.

Но из этого также следует, что индивид может присвоить свои производительные сила лишь через посредство присвоения производительных сил общества. Поэтому перспектива развития производительных сил только в условиях коммунистической формации совпадает с созданием и установлением всей полноты материальных условий для «целостного, универсального развития производительных сил индивида»^[127].

Итак, характер и уровень развития людей в каждый данный исторический отрезок времени определяется уровнем развития их производительных сил. Следовательно, отношения, в которые вступают люди друг с другом, реально устанавливаются соответственно уровню развития производительных сил. Но соответствие, конечно, не означает, что отношения, раз возникнув на определенном уровне развития производительных сил, являются непротиворечиво соответствующими им на всех этапах этого развития. Соответствие осуществляется посредством противоречия в способе производства и его разрешения. Это противоречие разрешается в различных формах и на различных уровнях, в том числе на уровне бытия личности, причем в разных исторических условиях по-разному.

На определенном уровне своего развития производительные силы выступают как нечто совершенно независимое и оторванное от индивидов, т. е. как особый мир наряду с индивидами, вследствие раздробленности последних и того, что они противостоят друг другу. Между тем, производительные силы становятся действительными силами лишь в общении и во взаимной связи этих индивидов.

Поскольку производительные силы в условиях капитализма приняли вещественный вид и противостоят индивидам, постольку они становятся, как отмечают К. Маркс и Ф. Энгельс, силами частной собственности. Поэтому они являются силами индивидов лишь как частных собственников. Ни в один из прежних периодов производительные силы не принимали этой формы, «безразличной к общению индивидов в качестве таковых, ибо само их общение было еще ограниченным»^[128].

Во всех обществах, предшествовавших буржуазному, основой развития являлось воспроизводство заранее данных отношений индивида к обществу и, в этих рамках, объективно предопределенное существование отношений к условиям труда и к другим индивидам-соплеменникам. Эта ограниченная основа, «определенный круг» (К. Маркс) развития индивида и общества существуют до тех пор, пока сохраняются ограниченные отношения индивида и общества. Здесь «немыслимо свободное и полное развитие ни индивида, ни общества, так как такое развитие находится в противоречии с первоначальным отношением (между индивидом и обществом)»^[129].

Прорыв этих ограниченных отношений происходит с установлением капиталистического способа производства, с развитием буржуазных отношений. Но результат оказался такой, что индивиды, вследствие отрыва от них и противопоставления им производительных сил, «лишившись всякого реального жизненного содержания, стали абстрактными индивидами...»^[130].

Для прежних периодов самодеятельность индивидов и производство материальной жизни были разделены, т. к. они осуществлялись разными лицами, к тому же производство материальной жизни считалось второстепенным видом самодеятельности.

При капитализме производство материальной жизни теряет всякую видимость самодеятельности вследствие отчуждения труда. Труд является отрицательной формой самодеятельности^[131]. Поэтому, как отмечает К. Маркс, представление, согласно которому человек, как бы он ни был ограничен, «всегда выступает как цель производства, кажется куда возвышеннее по сравнению о современным миром, где производство выступает как цель человека, а богатство как цель производства»^[132].

С этой стороны капиталистическое производство представляет собой господство вещи над личностью, ибо создание вещественного богатства выступает как такая цель, «в достижении которой рабочая сила является лишь средством и которая достигается лишь путем ее собственного превращения в нечто односто роннее и обесчеловеченное»^[133].

Рабочая сила является производной от жизнедеятельности рабочего и воспроизводится в ней, поскольку существует рабочий как личность. Последний не связан с предопределенным объективным существованием на ограниченной основе, характерным для прежних форм производства.

Следовательно, в отношении воспроизводства самой личности рабочего рабочий является ее субъектом.

Но рабочая сила отчуждается от личности рабочего в качестве товара и включается в процесс производства. Поэтому рабочий является персонификацией рабочей силы, а его личность становится условием производства рабочей силы.

Отсюда — обезличенность рабочего как субъекта своих сил, сущностных сил личности, и, одновременно, односторонность, обесчеловеченность рабочей силы. Налицо саморазорванность бытия личности: с одной стороны — бытие как «личное», самодеятельное и в этой самодеятельности обесчеловеченное; с другой стороны — личностное бытие и развитие как воспроизведение общественных связей, выступающих некоторой безразличной индивидам противоположностью. Личность капиталиста, в свою очередь, является персонификацией капитала.

Эта саморазорванность бытия личности при капитализме имеет своим источником противоречие между общением индивидов в качестве таковых и противостоящими индивидам производительными силами.

Поэтому индивиды должны присвоить себе существующую совокупность производительных сил и для того, чтобы обрести самодеятельность, и для того, чтобы обеспечить свое существование^[134].

Это присвоение обусловлено тремя моментами.

Во-первых, объектом присвоения, т. е. производительными силами, существующими в рамках универсального общения. Так как присвоение должно соответствовать производительным силам (объекту), то и по форме оно должно соответствовать универсальному общению, а это требует развития всеобщих индивидуальных способностей.

Во-вторых, присвоение обусловлено присваивающими индивидами, т. е. их сущностными силами, и отношениями к другим индивидам. К. Маркс и Ф. Энгельс подчеркивает, что только пролетарии, оторванные от самодеятельности, способны добиться неограниченной самодеятельности. При пролетарском присвоении масса орудий производства подчинена каждому индивиду через общественную собственность всех индивидов. Чтобы быть подчиненными каждому, универсальные общественные связи должны быть подчинены всем.

В-третьих, присвоение обусловлено способом его осуществления. Это возможно лишь посредством универсального объединения через коммунистическую революцию, в которой диалектически взаимопроникают процессы низвержения старого способа производства и общения, преобразуется вся структура общественных отношений и развивается универсальный характер трудящихся вместе с развитием сущностных сил индивидов.

«Только на этой ступени самодеятельность совпадает с материальной жизнью, что соответствует развитию индивидов в целостных индивидов и устранению всякой стихийности»^[135]. Соответствуют друг другу также превращение труда в самодеятельность и превращение прежнего ограниченного и объективно вынужденного общения в такое общение, в котором участвуют индивиды как таковые.

В условиях развития бытия индивидов коммунистической формации их самодеятельность совпадает с материальной жизнью, что обусловливается превращением труда в самодеятельность, в первую жизненную потребность человека, вместе с установлением такого общения, в котором индивиды утверждают себя в свободном и самобытном развитии. Именно об этом богатстве коммунистической индивидуальности пишет К. Маркс как о развитии универсальности потребностей, способностей, средств потребления, производительных сил, развитии господства человека над силами природы, выявлении творческих дарований человека во всей целостности его развития, т. е. развития всех человеческих сил как таковых, безотноситель но к «заранее установленному масштабу»^[136].

Универсальность развития потребностей и способностей при коммунизме опирается на универсальность средств потребления и развития производительных сил общества и индивидов, сил, опосредствованных универсальностью общения индивидов. В этом общении индивиды утверждают себя всесторонним образом соответственно всесторонности своих отношений к миру. Поэтому здесь любая особенная и своеобразная деятельность есть не только самодеятельность индивидов, но выявление творческих дарований человека во всей целостности его развития. Личностная деятельность индивидов коммунистического общества определяется как тем, что они — коллективные, ассоциированные производители, рационально-регулирующие свой обмен с природой и ставящие его под свой общий контроль^[137], так и тем, что человек «присваивает себе свою всестороннюю сущность всесторонним образом, следовательно, как целостный человек»^[138].

Социализм, как первая фаза коммунистической формации, несет на себе печать своеобразия и в некоторых моментах существенно отличается от коммунизма. Это уже «царство свободы» (К. Маркс), но в тех пределах и границах, которые задаются исторически определенным уровнем и характером развития производительных сил, вместе с развитием потребностей и средств их удовлетворения.

Поскольку производительные силы общества, коллектива, индивида здесь еще не обладают качествами универсального развития, постольку и присвоение этих сил индивидами происходит через такие способы, которые ведут к ограничению развития потребностей и способностей личности, ее творческих возможностей, замыкая их пределами определенного круга деятельности и общения.

Дело здесь не только в том, что существует различие между «сущностью» и «существованием» человеческой индивидуальности. Данная личность всегда есть единичное выражение той по необходимости ограниченной совокупности социальных отношений, которыми она непосредственно связана с другими, с некоторыми индивидами. Дело заключается в самом ансамбле социальных отношений социалистического общества, составляющем сущность личности.

Социально-экономические условия социализма определяют уровень и характер жизнедеятельности трудящихся, причем реализуются они в конечном счете как отношения классов. Отношения эти социально определяют исторические границы роста потребностей, направляют развитие способностей личностей. Каждый конкретный индивид является здесь субъектом своих сущностных сил в той мере, которая определяется социальным типом деятельности личности. Индивид классовый выступает прежде всего как некий средний индивид, наделенный набором свойств, определенных потребностей и способностей. Индивид как личность определяется социальным типом личности как законом своего бытия и развития.

Но отношения между классами при социализме неантагонистические, трудящиеся являются собственниками средств и условий производства и осуществляют управление ими посредством коллективных и общественных органов. Но всегда ли индивиды как личности могут быть субъектами управления своим жизненным процессом?

На наш взгляд, это происходит опосредствованно, и звенья в цепи опосредствования могут «разрывать» единство субъекта и объекта и противопоставлять их. В этом случае отношение личности к себе, опосредствованное отношением к другим, из противоречия как источника саморазвития бытия личности превращается в противоречие между индивидом как чувствующей и переживающей свое бытие индивидуальностью и внешними опосредствующими его деятельность звеньями. Точнее, противоречие между устойчивостью формы бытия личности и ее саморазвитием проявляется как противоречие между ограниченной человеческой индивидуальностью и способами ее самоутверждения. В них индивид выпадает из своей самодеятельности, и они переживаются им как дисгармония жизнедеятельности и вынужденное объективирование. Другой, неразрывно связанный с первым, вариант отчуждения сил, способностей личности в объективировании, состоит в непосредственной передаче и проявлении их через превращенные формы бюрократическим структурам управления.

И первый, и второй варианты бытия личности взаимообусловливают друг друга. Бюрократическая деятельность как отрицательная самодеятельность развивается постольку, поскольку производительные силы индивидов неразвиты и соответственно ограничено присвоение производительных сил общества индивидами, и наоборот.

Противоречие самореализации личности между бытием личности, воспроизводящим общественные связи, и самодеятельностью при социализме разрешается по мере становления всеобщей политической функции личности, по мере становления личности субъектом всеобщей политической деятельности.

Отсюда — особая роль системы формирования политической культуры, системы политического образования и воспитания личности. Цель этой системы — формирование и воспитание личностей как субъектов, соответствующих в своих действиях объективному своему положению в системе общественных отношений.

Формирование субъективной стороны целостности человека — его сознания и самосознания как результата и условия его деятельности в обществе, происходит под воздействием общественного сознания, прежде всего, идеологии. В различных формах общественного сознания выражается понимание человеком своего объективного положения, места в мире и обществе, своих интересов и потребностей. Но идеологическая позиция, идейная направленность личности, объединяя общественное и индивидуальное сознание (личное сознание), является, хотя и существенной, но только предпосылкой целостности сознания и поведения человека.

Объективная сторона целостности человека формируется через разрешение противоречия между интересами управляющих и управляемых работников. Для их разрешения необходимо преобразовывать хозяйственный механизм соответственно изменяющимся условиям и средствам осуществления деятельности общества, коллективов, личностей. Это требует увязывания их интересов и создания социально-экономических условий широкого вовлечения масс в процесс управления.

Процесс обюрокрачивания управленческих структур идет тем в большей степени, чем больше объективные различия в интересах классов и социальных групп воспринимаются не как необходимые условия развития социалистического общества, а как дурная сторона нашего общего развития, которая должна быть ликвидирована, как только будет осознана ее вредность. При социализме бюрократическая система управления может возникнуть как осуществляющая этот «всеобщий» интерес. Тогда теряется критерий правильности выработки политики, теряется социально-экономическая основа ее, отступает на второй план личная заинтересованность. А без заинтересованности нет ответственности. Интерес, состоящий в способе удовлетворения потребностей, в способе самоутверждения личности, оказывается направленным «внутрь» человека, в «глубины» биологической индивидуальности и не имеющих никакого общего значения причуд индивида.

Наоборот, у бюрократа все индивидуальные черты, даже те, которые не могут иметь общего значения, приобретают особое «сверхчувственное», социальное качество. Причуда, прихоть становятся законом для подчиненных в условиях системы взаимной безответственности. Одни не отвечают, потому что отчуждены от принятия решений. Другие — потоку, что отчуждены от выполнения этих решений, но всегда могут указать на причину провала, на некомпетентность, безответственность и т. п, тех, кем управляют.

Отсюда задача перестройки в нашей стране сводится и к установлению через хозяйственный механизм таких отношений между классами, социальными группами, личностями, которые соответствуют принципу единства общественных и личных интересов. Тогда складываются условия для присвоения индивидами как личностями своих производительных сил, для разрешения противоречия между бытием личности, воспроизводящим общественные связи, и самодеятельностью в самореализации, направленной на всестороннее развитие личности.

Выработанная партией концепция ускорения направлена против упрощенной трактовки диалектики производительных сил общества, коллектива, индивида и производственных отношений в условиях социализма. Особое внимание обращается на активность производственных отношений и тем самым на роль человеческого фактора в решении социально-экономических задач. Тенденции общественного развития реализуются людьми, вступающими в определенные отношения. Поскольку отношения людей к миру являются всеобщим механизмом всех многочисленных деятельностей человека^[139], постольку они либо стимулируют трудовую и творческую активность трудящихся, способствуют раскрытию многообразных способностей, либо тормозят, вызывая негативные последствия. Требуются новые отношения как базис развития индивидов, т. к. старые отношения несовместимы с наивысшим развитием производительных сил индивидов в условиях данного базиса. Как только достигнут этот пункт, дальнейшее развитие выступает как упадок^[140].

Вместе с процессами торможения социально-экономического развития страны уживаются старые методы и формы работы, старые методы управления, консерватизм. Эгоистическому самоутверждению определенных групп людей соответствуют корыстные интересы. Эгоистическая замкнутость, проявляющаяся в различных сферах жизни и деятельности личности, ведет к ограничению материального общения индивидов, обставлению его тысячью ритуалов, имеющих смысл только как закрепление групповой оторванности и противоположности интересам развития общества и индивида. Объективно тормозя общественное развитие, бюрократические структуры тормозят развитие и личности, направляя самореализацию в русло оторванных от жизни поисков личностных смыслов, противоположных общественным. В этих поисках личности приходят к суррогатам общения, к суррогатам коллективности.

Интересы некоторых групп выражаются как интересы консервации существующего положения. Поэтому революционные преобразования в обществе, как отмечалось на Июньском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС, на первый план выводят противоречие между требованиями обновления, творчества, созидающей инициативы и консерватизмом, инерцией, корыстными интересами. Одним из проявлений этого реального противоречия является несоответствие между растущей активностью масс и еще живучим бюрократическим стилем деятельности, попытками заморозить перестройку^[141].

Таким образом, противоречия демократизации общества проявляются субъективно, как противоречие между процессами перестройки и позицией некоторых работников партийных органов, государственного аппарата, общественных организаций, приверженных изжившим себя методам и формам работы. С точки зрения объективных потребностей общественного развития противоречие это до сих пор не нашло разрешения в интересах развития личности, создающего форму движения ее самореализации. Разрешалось оно в нарастании негативных явлений в сознании личности, политической апатии части населения, формировании направленности личностей на вещное самоутверждение, в широком распространении идеалов потребительства, в нравственном распаде личности.

Объективно противоречия процесса демократизации выступают как противоречия между сложившимися на практике формами организации общества и новыми потребностями его развития. Потребность интенсификации общества наталкивается на недостаток инициативы, отсутствие заинтересованности, духовное иждивенчество, вырастающие в лоне старых форм организации, закрепляющих часто отношения, противоречащие природе социализма. В особенности это видно на примере отношений в сфере распределения. Отсутствие стимулирования и элементы несправедливости в распределении не создают условий для ожидаемого подъема производительных сил» т. к. разрывают живую ткань материального общения при социализме и подрывают соотношение между трудом и самодеятельностью личности таким образом, что труд подчас перестает быть основной сферой самореализации личности, воспроизводство материальных условий бытия личности у части населения оказалось лежащим вне сферы трудовой деятельности. Как результат возникают феномены психологического отчуждения личности от труда, от совместной деятельности, от другого человека. Самореализация как самопотребление человека выливается тогда в стремление к потреблению вещей и только. Личность втягивается в круг вращения вещей и приравнивается к вещам, представляющим теперь личностное своеобразие и самодеятельность. Личность становится посредником между вещами в вещном отчуждении.

Сделаем некоторые выводы.

Форма субъекта сущностных сил связана при социализме с самодеятельностью личности как целостности, т. к. потребности общественного развития совпадают здесь с устойчивым бытием и одновременно с саморазвитием личности, а в самореализаций ее противоречие это не только разрешается, но в ней проявляется точка роста самого общества.

Сущность каждого отдельного индивида в их, индивидов конкретной совокупности, в ансамбле их взаимных отношений. Следовательно, назревшие общественные перемены в отношениях властно требуют новых людей, чьей самореализацией является единственно возможная в этих условиях преобразовательная деятельность. Но это также означает, что в самом бытие и развитии личности произошли такие изменения, что они требуют преобразований во взаимных отношениях индивидов, а это происходит тогда, когда самореализация совпадает с самодеятельностью личности. Самоосуществление тогда выступает как такое опредмечивание сущностных сил личности, в котором предметно преобразуются как условия и обстоятельства жизни (происходит овнешнивание сил личности), так и сами потребности и способности, творческие силы личности (овнутривание отношений). Тогда личность сознательно и целенаправленно распоряжается собой в свободной самодеятельности. Распоряжение собой в условиях социализма, в особенности учитывая необходимость перестройки, связано с формированием политических качеств личности и превращением ее в политического субъекта общественного раз вития.

Граница развития на данном базисе — переход в свою противоположность — связана с превращением всех личностей социалистического общества в политических субъектов.

Стремление дать себе через себя самого объективность в объективном мире (В. И. Ленин) связано не только с присвоением объектов, преобразуемых в процессе труда, но и объектов, включаемых в систему социальных связей, а также результатов культурной деятельности поколений. При социализме особое значение приобретает присвоение субъектом объектов, несводимых ни к какой полезности и включаемых в систему социальных связей. Развитие коллективности превращает самореализацию личности в обретение качеств политического субъекта, действующего в рамках культурной деятельности и опирающегося на возрастающее богатство присваиваемых производительных сил. Такова мера распоряжения личности собой, мера, указывающая на типы деятельности и отношения индивидов ее осуществляющих, как на объекты перестройки и преобразований.

Шелике И. И. Диалектика необходимого, прибавочного и свободного времени при социализме (По работам К. Маркса)

Сегодня, когда идет острая дискуссия о путях и целях экономической реформы, один вопрос, весьма существенный именно для социалистической экономики, почти выпал из поля зрения и редко обсуждается в экономической литературе. Речь идет о проблеме соотношения необходимого, прибавочного и свободного времени в общественном процессе производства при социализме. Между тем этот вопрос имеет не только методологическое значение. Ведь и общество в целом, и каждый индивид в своей повседневной жизни так или иначе вынуждены решать, как распорядиться тем временем, которое остается свободным после завершения необходимой для поддержания жизни деятельности. Причем с ростом производительности труда следует, очевидно, ожидать обострения этой проблемы. Тем не менее, если обратиться к современной экономической литературе, то может возникнуть впечатление, что основной задачей социалистической экономики является все более полное удовлетворение растущих потребностей населения. Свободное время, которое неизбежно будет расти с ростом производительности труда, оказывается при таком подходе как бы побочным продуктом непосредственного производственного процесса.

Предлагаемый ниже анализ небольшого отрывка из «Экономических рукописей...» К. Маркса преследует цель показать, в какой мере кардинальной для развития социалистической экономики является в действительности проблема свободного времени.

Напомним кратко о смысле тех понятий, которые мы собираемся обсуждать. Как известно, рабочее время в непосредственном процессе производства делится на необходимое и прибавочное. Необходимое время — это та часть рабочего времени, которую рабочий должен затратить для того, чтобы воспроизвести имеющиеся уже условия производства, включая сюда и амортизацию средств производства, и затраты на сырье и материал, и восстановление своей рабочей силы (в том числе и время для поддержания квалификации на должном уровне). Прибавочное время — это та часть рабочего времени, в течение которой рабочий создает дополнительный продукт сверх необходимого. Понятие свободного времени не столь известная категория, какой являются понятия необходимого и прибавочного рабочего времени. Поэтому оно требует несколько более подробных пояснений. Если мы обратимся к оригинальным текстам Маркса, то увидим, что переведенное на русский язык понятие «свободное время» Маркс не только выделяет курсивом, подчеркивая понятийный характер употребляемого термина, но почти всюду в тексте использует английское «disposal time». Если дословно следовать оригиналу, то этот термин следовало бы перевести как «время, которым можно распоряжаться». Таков перевод напрашивается еще и потому, что там, где Маркс употребляет немецкое «Freie Zeit» (буквально: свободное время), он поясняет, что это время, которое имеется в распоряжении индивидов для их развития.

Понятие свободного времени Маркс использует для того, чтобы определить, в чем характер и цели непосредственного процесса производства в коммунистическом обществе будут иными, чем в буржуазном обществе. Так, согласно Марксу, если «рассматривать буржуазное общество в его целом, то в качестве, конечного результата общественного процесса производства всегда выступает само общество, т. е. сам человек в его общественных отношениях»^[142].

В такой же мере и сам «непосредственный процесс производства», который по Марксу является моментом «общественного производства», в конечном итоге производит «человека в его общественных отношениях». Конечно же, в любом процессе производства, при любых отношениях между людьми должны производиться пища, одежда, жилье, и другие предметы, необходимые для жизни людей. Специфика непосредственного процесса производства состоит не в этом. Так, например, в буржуазном обществе рабочий действительно часть своего рабочего времени тратит на производство этих необходимых для жизни предметов. Но этим процесс производства не исчерпывается. Как известно, рабочий кроме того производит еще и прибавочный продукт, т. е. результатом процесса производства является также и избыточное время, которое в буржуазном обществе превращается в прибавочное время. Присвоение прибавочного времени рабочих, т. е. результата чужого труда, становится при капитализме источником богатства одних за счет бедности других и порождает, в конечном счете, характерные для буржуазного общества отношения эксплуатации между людьми, отношения взаимного потребления, человека-потребителя.

Чем же процесс производства в коммунистическом обществе будет, по мнению Маркса, отличаться от процесса производства в обществе буржуазном? Сегодня, когда мы в качестве одной из главных задач перестройки видим перестройку экономической жизни нашего общества, ответ на этот вопрос является едва ли не определяющим при оценке перемен, которые мы собираемся произвести. Ведь в конечном итоге мы собираемся построить новое общество, т. е. человека в его общественных отношениях совершенно иного, чем человека буржуазного общества. Каким же образом эта иная цель общественного производства в целом изменяет непосредственный производственный процесс? — Маркс дает на этот вопрос следующий ответ.

Во-первых, одна из целей коммунистического производственного процесса, так же как и производства в буржуазном обществе — экономия времени, затрачиваемого на производство предметов, необходимых для удовлетворения потребностей общественного индивида, т. е, экономия необходимого времени. Но если в буржуазном обществе избыточное время, которое возникает в процессе производства при экономки необходимого времени превращается в прибавочное время, что, в свою очередь, как мы уже говорили, становится основой отношений эксплуатации между людьми, то в коммунистическом обществе избыточное время становится тем временем, которое имеет в своем распоряжении каждый индивид для своего полного и свободного развития, т. е. это время становится свободным временем для каждого индивида и для общества в целом.

Однако актуальность выбранного отрывка из «Экономических рукописей...» Маркса для анализа переживаемого нами сегодня момента революционного процесса состоит не только в том, что в нем дана характеристика непосредственного производственного процесса и его результата при коммунизме. В приведенном отрывке важно для нас сегодня понять, как и чем обосновывает Маркс возможность и, в известной мере, необходимость иного способа производства, в буквальном смысле слова вырастающего и перерастающего в непосредственный процесс производства в обществе, основу которого составляют товарно-денежные отношения между людьми. Актуальность марксова анализа состоит и в том, что он непосредственно нацелен на выяснение причин и условий, при которых производство товаров, мерой стоимости которых является затраченное рабочее время, может превратиться и превращается в производство свободного времени для развития индивидов.

Сегодня, в социалистическом обществе, где уничтожена частная собственность отдельных лиц на средства производства,— одна из главных причин, порождающих отношения эксплуатации между людьми, — тем не менее сохраняются и даже развиваются определенные стороны товарно-денежных отношений.

Хозрасчет, самофинансирование, необходимость увеличения производительности труда выдвигают на первый план в качестве одной из характеристик деятельности предприятий и производства в целом прибыль. Пользуясь терминологией Маркса, можно сказать, что прибавочное время продолжает быть и характеризовать конечный результат непосредственного процесса производства.

Не находится ли эта конечная цель непосредственного процесса производства, как мы ее сегодня понимаем и применяем, — прибавочное время, — в противоречии с конечной целью всего общественного производства при социализме в целом, т. е. со свободным и всесторонним развитием личности каждого?

Конечно, было бы наивно рассчитывать в рамках короткой статьи ответить всеобъемлюще на вопрос о целях непосредственного процесса производства в рамках общественных отношений социалистического общества. Эту задачу автор перед собой не ставит.

Предлагаемый отрывок из «Экономических рукописей...» Маркса дает скорее направление, ключик, метод решения поставленной проблемы, чем, как мы уже говорили, обосновывает необходимость и условия превращения производства прибавочного времени в производство свободного времени.

Решающая роль в этом процессе принадлежит, по Марксу, «машинерии», что на русский язык переводится как «система машин»^[143], или «автоматизированная система машин». Однако понятие «машинерия» включает в себя также и представление об определенной организационной структуре самого процесса производства, связанной, в частности, с разделением труда, что в русском переводе отодвигается на второй план.

В системе капиталистического производства «машинерия» представляет собой, с одной стороны, как раз адекватную форму существования основного капитала, с другой — именно введение и использование в процессе производства системы машин разрушает саму основу стоимостных отношений при капитализме.

Использование системы машин в процессе производства становится возможным, когда в процессе производства создается достаточное количество избыточного времени. В этом случае становится возможным часть избыточной рабочем силы направить не на непосредственное производство предметов, необходимых для жизни, а на создание машин, дорог и всего того, что Маркс обозначает как «машинерию».

В свою очередь, развитая система машин резко увеличивает производительность труда, т. е. уменьшает в еще большей мере необходимое рабочее время. Возникающее при этом большее количество свободного времени превращается в системе капиталистического производства снова в прибавочное время рабочих — «ведь непосредственной целью капитала является стоимость, а не потребительная стоимость»^[144],

В результате и возникает та парадоксальная ситуация, о которой мы говорили выше. Ведь, как известно, сама величина стоимости определяется рабочим временем. Но, с одной стороны «... по мере развития крупной промышленности созидание действительного богатства становится менее зависимым от рабочего времени и от количества затраченного труда, чем от мощи тех агентов, которые приводятся в движение в течение рабочего времени и которые сами, в свою очередь (их мощная эффективность), не находятся ни в каком соответствии с непосредственным рабочим временем, требующимся для их производства, а зависят, скорее, от общего уровня науки и от прогресса техники, или от применения этой науки к производству»^[145]. Поэтому система машин и выступает как адекватная форма основного капитала, который как бы сам по себе производит стоимость.

Но именно поэтому, с другой стороны, «затраченное рабочее время» с развитием системы машин все в меньшей мере способно быть мерой стоимости возникающего в процессе производства богатства. «Тем самым рушится производство, основанное на меновой стоимости, и с самого непосредственного процесса материального производства совлекается форма скудости и антагонистичности. Происходит свободное развитие индивидуальностей, и поэтому имеет место не сокращение необходимого рабочего времени ради полагания прибавочного труда, а вообще сведение необходимого труда общества к минимуму, чему в этих условиях соответствует художественное, научное и т. п. развитие индивидов благодаря высвободившемуся для всех времени и созданным для этого средствам»^[146].

Мы привели такую длинную цитату, поскольку трудно более точно и лаконично, чем это сделал Маркс, выразить заключенную в ней мысль. Причем в комментариях она почти не нуждалась бы, если бы противоречие, о котором здесь идет речь, не являлось бы также противоречием, и можно даже сказать, внутренним стимулом развития социалистической экономики на ее современном этапе. Кроме того, специфика этого противоречия состоит еще и в том, что оно для своего разрешения требует как перестройки всей системы производства в целом, конечным результатом которой должно стать производство свободного времени, так и изменения каждого отдельного индивида. Каждый индивид должен еще развить в себе способность наслаждаться свободным временем, и только в этом случае резервы свободного времени, созданные в процессе производства, действительно станут временем «для того полного развития индивида, которое само, в свою очередь, как величайшая производительная сила обратно воздействует на производительную силу труда»^[147].

Чтобы избежать в дальнейшем возможных недоразумений, сразу ответим на несколько вопросов, которые могут возникнуть в связи с вышесказанным. Могут, например, сказать: Маркс анализировал непосредственны процесс производства буржуазного общества. Почему Вы считаете возможным применить этот анализ к процессу производства при социализме? Ведь между тем и другим громадная пропасть. А именно в социалистическом обществе не существует частной собственности на средства производства, т. е. как раз на «систему машин», и прибыль, возникающая в процессе производства, принадлежит обществу в целом. Конечно, в силу несовершенства распределительного механизма кому-то удается нажиться на нетрудовых доходах. Одна из задач идущей в стране перестройки и состоит в том, чтобы усовершенствовать распределительный механизм таким образом, чтобы каждый получал по труду.

Но мы полагаем, что сегодня, как никогда раньше, ответы на эти вопросы подсказывает сама жизнь, а именно практика сложившихся в сегодняшней экономической жизни отношений. Мы практически на собственных ошибках убедились, что никакие директивные документы не в состоянии отменить сегодня товарно-денежные отношения не только между государством и отдельным потребителем, но и между государственными предприятиями, являющимися отдельными звеньями единой цепочки производственного процесса. Более того, как показал опыт ряда лет, пренебрежение законами товарного производства при социализме может вызвать и вызывает застойные явления в экономике. Это лежит на поверхности.

Поэтому понятно и объяснимо стремление в экономической сфере найти более адекватные непосредственному процессу производства рычаги управления, такие, как полный хозрасчет, самофинансирование и т. п., которые бы позволили использовать законы пока еще товарного производства в целях социалистического строительства.

Иными словами, желаем мы того или нет, но практика экономических отношений, сложившихся в социалистическом обществе в сфере непосредственного производства, заставляет нас иметь дело с тем самым противоречием, о котором писал еще Маркс. Это противоречие непосредственного процесса производства, при котором свободное время, возникающее в процессе производства при повышении производительности труда, т. е. при сокращении необходимого времени, превращается в прибавочное рабочее время, а не становится «временем для полного развития индивидов».

Конечно, отсутствие частной собственности на средства производства в социалистическом обществе создает необходимые предпосылки для разрешения этого противоречия. Однако до тех пор, пока мерой эффективности процесса производства является прибыль, пока стоимостные отношения выступают в качестве одного из регуляторов общественного производственного процесса в целом, мы будем вынуждены определять стоимость произведенного продукта затраченным рабочим. временем, в том числе и в тех сферах производства, в которых действительная эффективность машин не находится ни в каком соответствии с непосредственным рабочим временем.

Какие же существуют возможности, и существуют ли они сегодня вообще, для того, чтобы действительное противоречие непосредственного процесса производства при социализме, имеющего товарный характер, превратить в стимул и движущую силу развития общества в целом, его производительных сил и, в конечном итоге, каждого индивида в отдельности.

Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего отметить, что сам переход к способу производства, основным результатом и целью которого является производство прибавочного времени, явился в истории человечества шагом вперед в развитии производительных сил каждого индивида и общества в целом. Кроме того, в той мере, в какой производство прибавочного времени направлено на сокращение необходимого рабочего времени, т. е. на повышение производительности труда, в той мере оно создает предпосылки для «сведения необходимого труда общества к минимуму вообще» и, следовательно, условий для перехода к производству свободного времени.

Однако ожидать, что этот переход произойдет сам собой, так сказать автоматически, было бы непростительной иллюзией. И дело здесь не только в том, что каждый индивид должен развить в себе способность наслаждаться свободным временем, о чем мы уже говорили выше. Товарное производство будет сохраняться до тех пор, пока доля непосредственного рабочего времени велика, т. е. производительность труда не во всех сферах производства достигла того уровня, который только и может обеспечить «автоматизированная система машин». Вместе с тем, по мере развития машинного производства мы все больше будем приближаться к той ситуации, когда затраты рабочего времени не смогут более измерять мощь участвующих в тех или иных сферах производственного процесса агентов. В этой ситуации сохранение стоимостных отношений, построенных на оценке результатов труда затраченным рабочим временем, может стать, и в ряде случаев уже становится, тормозом в развитии производительных сил общества в целом и каждого индивида в отдельности. При таком торможении доля непосредственного рабочего времени в общественном производстве может оставаться достаточно большой, чтобы, в свою очередь, оправдать сохранение стоимостных отношений. Производство прибавочного времени превращается в замкнутый круг.

Развитие производства, однако, может приобрести, и в какой-то мере уже приобретает, еще более парадоксальный характер, когда производительные силы человеческого общества, созданные в конечном счете для удовлетворения необходимых потребностей общественного индивида и для освобождения людей от оков экономической взаимозависимости, превращается в свою противоположность, становятся разрушительными силами. Разрушается не только природная среда обитания человека, но и сложившиеся формы человеческого общения и общежития.

Социалистическая экономика уже сегодня сталкивается с проблемой, когда то, что выгодно отдельному предприятию или отрасли, совсем не обязательно выгодно и полезно обществу в целом. И дело здесь не только в административных методах управления. Экономические рычаги управления, оценивающие работу предприятий, отраслей и всего процесса производства в целом по получаемой в конечном итоге прибыли, будут сдерживать рост производительности труда (которая в конечном итоге определяется экономией необходимого времени) тем сильнее, чем сильнее мощь агентов, участвующих в процессе производства.

Ярким примером такого развития событий является «затратный механизм», который при административном методе управления делает выгодным производство материалоемкой продукции, т. е. продукции, аккумулирующей большое количество затраченного на ее производство времени.

Может показаться, что переход к экономическим методам управления автоматически избавит общество от потерь, вызванных действием затратного механизма, т. к. конкуренция предприятий через рынок заставит их уменьшать затраты на производство продукции, увеличивая, при одинаковой стоимости, прибыль тех предприятий, которые производят о меньшими затратами.

Однако уменьшение необходимого времени на производство продукции, если оно сопровождается соответствующим увеличением прибавочного времени, а не свободного, может привести к производству лишней продукции. Причем совсем не обязательно, чтобы такое перепроизводство принимало форму явного кризиса. Сегодня мы часто являемся свидетелями перепроизводства одних предметов и недопроизводства других, зачастую гораздо более необходимых, чем первые. То, что общество выдерживает такой перманентный «кризис», уже говорит о достаточно высоком уровне развития производительных сил, который сегодня позволяет поставить задачу такой перестройки непосредственного процесса производства, когда его результативность оценивается не количеством произведенного прибавочного продукта, а тем, в какой мере он способствует «сведению необходимого рабочего времени к минимуму» ради увеличения свободного временя каждого индивида и общества в целом.

Жаларов Д. С. Диалектика интернационального и национального в самосознании личности

XXVII съезд партии, январский (1987 г.) Пленум ЦК КПСС и XIX партийная конференция определили стратегическое направление развития национальных отношений в условиях революционного преобразования всех сфер общественной жизни советского общества.

До настоящего времени исследователи национальных отношений в СССР зачастую сознательно обходили вопросы противоречий интернационального и национального в советском обществе. Это обусловливалось господством старого, метафизического мышления и стереотипных подходов к решению задач интернационального воспитания, а также чувством боязни каких-либо политических ярлыков. XXVII съезд КПСС не только подчеркнул противоречивый характер развития национальных отношений, но иуказал на необходимость перестройки идеологической работы партии по интернациональному воспитанию в соответствии с реальными задачами, настойчиво выдвигаемыми социальной действительностью.

Однако перестройка интернационального воспитания личности остро нуждается в пересмотре подходов к изучению проблем национальных отношений. По различным причинам исследователи национальных отношений пока все еще не могут подняться до уровня философского анализа, отойти от чисто социально-политического изучения вопроса. В результате национальные отношения в изданных трудах ученых преподносятся беспроблемными, лишенными конкретных трудностей и противоречий. Теоретические выводы и суждения исследователей абстрактны и не содержат в себе конкретной прикладной задачи.

В связи с этим, рассмотрение диалектики интернационального и национального в самосознании личности в свете принципов теории и практики перестройки особо актуализируется в условиях активизации человеческого фактора.

Методологической основой теории и практики сочетания интернационального и национального в самосознании личности служит марксистско-ленинский диалектический метод познания современных национальных отношений. Ибо только диалектика способна изучать национальное и интернациональное в развитии, а, следовательно, в противоречиях. Только такой подход может вывести ученых на решение реальных, конкретных задач по интернациональному воспитанию личности.

Интернациональное и национальное классики марксизма-ленинизма всегда рассматривали всесторонне, в диалектике, конкретно-исторически, с выделением одной из ведущих сторон, изучали их связи и опосредствования. Их диалектическое единство понималось ими не как абстрактное тождество, а как конкретное, что предполагало различия и противоречия между ними. Советский философ С. Т. Калтахчян правильно отмечает, что «единство интернационального и национального не абстрактное тождество, а включает в себя различия, многообразие. В нем развертываются противоречия (неантагонистические при социализме)»^[148].

Противоречия национальных отношений при социализме не только носят неантагонистический характер. Изменяются и их содержание, формы проявления и способы разрешения. Они выступают как способ укрепления единства интернационального и национального, как способ развития обеих сторон, их взаимообогащения и взаимопревращения.

Известный теоретический вывод основоположников марксизма-ленинизма об органической связи национального вопроса с социальной классовой структурой общества, с господствующим типом собственности был сделен ими на основе философского анализа взаимодействия интернационального в национального в условиях капитализма.

В отличие от своих предшественников, К. Маркс и Ф. Энгельс вперевые применили диалектико-материалистическую концепцию развития к пониманию сущности национального и интернационального, что дало им возможность развенчать идеалистическую и метафизическую сущность концепций буржуазных философов и социологов по национальному вопросу.

Сущность диалектической концепции развития выражает все основные законы и категории диалектики вместе взятые, а не каждую из них в отдельности. Но В. И. Ленин писал, что вкратце «диалектику можно определить, как учение о единстве противоположностей. Этим будет схвачено ядро диалектики...»^[149]. На самом деле, все остальные законы, как в фокусе, концентрируются в законе единства и борьбы противоположностей, который вскрывает источник всякого развития, его движущую силу. Исходя из методологического учения В. И. Ленина, в данной статье попытаемся в постановочном плане показать диалектику развития национального и интернационального в личности, раскрыть механизм внутреннего источника саморазвития и самообогащения в ней содержания национального с преобладанием интернациональных элементов.

Индивидуальное и национальное самосознание личности находится в диалектической взаимосвязи и взаимообусловленности. Чем выше уровень индивидуального самосознания личности, тем она богаче духовно и тем более отличается от других представителей своей нации широким взглядом на мир и критическим отношением к прошлому и настоящему своего народа. В создании такой личности национальное проявляет себя глубоко и последовательно, но как ни парадоксально, оно больше подвержено влияния интернационального и общечеловеческого. Однако последний позитивный акт вовсе не притупляет национальный момент индивидуального самосознания личности, а наоборот, делает его содержательным и целенаправленным. В содержание индивидуального самосознания личности входит осознание ее национальной принадлежности как один из его элементов, поскольку оно выступает еще и в других ипостасях.

Познание личностью самого себя как представителя конкретной нации предстает в виде определенней суммы знаний о своем народе, о его традициях, о его месте среди других. Словом, осознание своей национальной принадлежности есть чувственный образ, который является продуктом познавательной деятельности и социального опыта личности.

Процесс осознания национальной принадлежности сложен и противоречив. Самоосознание как познавательный акт совершается и закрепляется в виде знания лишь посредством объективно задействованного принципа взаимодействия «своего» и «чужого» при обнаружении различий между ними. Однако этот вопрос до сих поростается неисследованным. Он органически связан с изучением проблемы рефлексии национального самосознания личности, что помогло бы практическим работникам идеологического фронта «прощупать» основной механизм его эмоционально-теоретического воздействия на формирование интернационального самосознания индивида.

Диалектика развития национального в самосознании личности имеет два аспекта. Первый, объективный, представляет собой уровень и глубину интернационализации всех сторон общественного бытия социалистической нации.

Интернационализация как объективный процесс приращивания общезначимых свойств национального в разной степени охватывает собой представителей той или иной нации в зависимости от их мировоззренческих установок и уровня активных жизненных позиций. Однако могут ли новые условия жизни социалистической направленности сами по себе породить то новое, интернациональное, которое раньше, не присутствовало в содержании национального? Какова роль субъективного фактора в интернационализации национального самосознания личности? Каковы пути и средства перестройки интернационального воспитания личности и научного управления ее национальным самосознанием? Все эти вопросы свидетельствуют о том, что одним из важных аспектов исследования развития национального также является выявление внутреннего источника саморазвития и самоизменения национального, заложенного в нем самом объективным законом развития.

Тезис о том, что национальное находится в постоянном развитии и изменении уже давно не вызывает сомнения. А интернациональное, общесоветское? Эта сторона вопроса обходится исследователями. Получается парадокс: национальное развивается под влиянием интернационального, а само общесоветское, интернациональное остается как будто бы раз и навсегда данным. А если общесоветское, интернациональное развивается, а в этом нет сомнения, то как и за счет чего? Может ли национальное стать постоянной питательной почвой интернационального, хотя оно по содержанию беднее, чем интернациональное? Правомерны ли утверждения некоторых ученых, когда интернациональное сводится лишь к классовому?

Однако бесспорным остается тот факт, что ни одно явление без взаимодействия о другими явлениями и вне их влияния не может развиваться в самоизоляции. Следовательно, интернациональное и национальное в самосознании индивида находятся во взаимозависимости, взаимообусловленности и взаимообогащают друг друга.

Интернациональное, общесоветское как новое явление не возникает на голом месте. Оно, как качественно высшая форма существования и осмысления национального бытия, присутствует в национальном как возможность, хотя сама по себе возможность не может привести к возникновению нового. Естественно, новое возникает в силу объективной необходимости. В национальном интернациональное присутствует потенциально в силу того, что интернационализм представляет собой конкретизацию идеи единства мира и всеобщей связи явлений применительно к обществу. Кроме того, закономерности формирования и развития народов едины, они носят универсальный характер. Все это в совокупности дает право утверждать, что интернациональное есть качественно преобразованное национальное на социалистических началах.

Национальное и интернациональное в самосознании личности выступают как две стороны одного целого, т. е. мировоззренческой направленности ее мышления и практических действий. Внутренним источником саморазвития и самодвижения этих двух начал (интернационального и национального) в структуре индивидуального воспроизведения социальной действительности выступает диалектическое противоречие.

Развитие интернационального и национального как знаний об общественном бытие предопределено диалектикой развития самой социальной действительности. Однако знания индивида могут быть неадекватными, неполными в относительном смысле слова о национальных отношениях, вследствие чего может возникнуть противоречие между логическими построениями, суждениями, взглядами личности и фактом жизни. Это противоречие, конечно, есть противоречие внутри знания о национальных отношениях. Однако данное противоречие является движущим стимулом развития знания личности о национальной действительности. Разрешение этого противоречия приводит к конкретизации, обогащению самого знания.

Однако характер и содержание противоречий движения знаний от неполного, неадекватного, к полному, адекватному отражению национальной реальности у каждой личности особы, индивидуальны, неповторимы. Поэтому расширение объема знаний о культуре, быте, психологии, традициях другого народа у одного индивида может вызвать уважение к их носителю или, наоборот, вызвать у другого отрицательные реакции, суждения и обобщения. Этот факт наталкивает на мысль, что у каждого индивида структура его знаний о национальных отношениях может быть различной. Кроме того, у одного индивида взгляды структурно оформлены, они имеют определенную стержневую канву, у другого знания расплывчаты, они еще не представляют собой структурную целостность. Следовательно, правильный тезис о том, что в самосознании советских наций и народностей преобладает интернациональное, общесоветское, а не национальное не может распространяться на каждого индивида. Даже в самосознании у определенной части социалистической нации в конкретных жизненных ситуациях может доминировать национально-специфическое в силу чисто субъективных факторов. И исторически то вполне может быть оправданным.

К сожалению, в философской науке до сих пор существует вульгарный подход к изучению национального самосознания представителя отсталого в прошлом народа. Научно еще не определена структура национального самосознания, например, киргизского народа в целом, его представителями, в частности.

Опираясь на художественные произведения ведущих киргизских писателей Сыдыкбекова Т., Токомбаева А., Айтматова Ч., Байджиева М. и других, можно утверждать, что родо-племенная психология имеет место в структуре национального самосознания личности киргиза. Встречаются также факты нигилистического отношения к духовному наследию киргизского народа со стороны определенной части молодежи коренного населения.

Не является исключением и землячество, которое присуще определенной части как взрослого населения, так и молодежи. Конечно, все это требует широкого социологического исследования и глубокого научного анализа с целью выработать эффективные формы и методы интернационального воспитания личности и борьбы о национальными предрассудками и национализмом.

Развитие интернационального и национального как явлений общественного сознания в рамках индивидуального осмысления социально-этнического бытия в его многообразии означает смену одних качественных состояний, их единства другими, перерыв постепенности. Однако укрепление их единства предполагает усиление процесса диалектизации двух взаимосвязанных тенденций внутри самосознания личности. Первая — возрастание значимости интернационального начала во всех проявлениях индивидуального духовного бытия личности как результат интенсивного развертывания объективного процесса интернационализации. Вторая — переоценка духовных национальных ценностей.

В качественном переходе от одного состояния единства интернационального и национального к более высокому происходит не только вэаимообогащение, изменение свойств, но и их сохранение. Причем оно может осуществляться опосредованно: те или иные свойства национального, исчерпав себя на определенном этапе развития, начинают возрождаться уже на другой основе, усиливая особенности нового качества. Диалектика связи национального и интернационального носит специфический характер в отличие от других видов отношений между общественными явлениями.

Чем богаче содержание национального, тем больше возможности у интернационального, общесоветского начала как элемента самосознания личности занять активную позицию в поведенческих актах индивида. Нельзя полагать, что при данной ситуации национальное в самосознании человека занимает пассивную позицию, «уступая» дорогу интернациональному без каких-либо трудностей, противоречий или нравственной нагрузки. Все это зависит от конкретных условий, к которым выражает свое отношение личность, а также от уровня ее политического миросозерцания.

Необходимо отметить, что на личностном уровне отношение интернационального и национального друг к другу может иметь и характер антагонизма. Проявлениями такого отношения могут быть националистические и шовинистические суждения, взгляды или поведенческие действия личности.

До сих пор, к сожалению, не разработана научная модель сочетания интернационального и национального в сознании личности, национальноограниченного типа индивида в условиях совершенствования социализма, что мешает перестройке интернационального воспитания личности.