# Критерии социального прогресса

Вальтраут Фрицевна Шелике

## Критерии социального прогресса

Шелике Вальтраут Фрицевна. Материал взят из резервной копии сайта wtschaelike.ru. Дата последнего изменения 23.03.2010.

«Коммунист» Tеоретический и политический журнал ЦК КПСС. 1990, № 7. Стр. 46-53.


Куда мы шли в 30-е, 40-е, 50-е годы? Вперед? Назад? Куда движемся теперь?

Чтобы ответить на жгучие вопросы, мало лишь гореть праведным гневом по поводу творившихся беззаконий или гадать на кофейной гуще, «что сбудется в жизни со мною». Мало спрашивать себя и других, ведет ли дорога к храму. Надо обладать и надежными критериями для ответа на вопрос, откуда взялось дурное в нашем прошлом и настоящем и как его одолеть.

Однако как определить эти критерии, которые служат заодно и мерой социального прогресса человечества? В чем сущность и конкретное проявление прогресса в наши дни?

Эти вопросы, разумеется, не новы; ответы на них уже даются учеными и публицистами, однако идут эти ответы в столь разных и даже противоположных направлениях, что заставляют вспомнить лебедя, рака и щуку. Когда в среде обществоведов широко распространено обращение лишь к отдельным и усеченным сторонам прогресса, то легко впасть в односторонность или — хуже того — принять регресс за прогресс. Широко распространенное представление о критерии, например, в виде развития производительных сил (понимаемых сугубо технически) то и дело вызывает в студенческих аудиториях чудовищные вопросы о якобы прогрессивности Адольфа Гитлера, строившего автострады, развивавшего германскую промышленность, стимулировавшего химическую индустрию и вообще перешедшего к плановому регулированию экономики. Старшее поколение может от такого хвататься за голову, а молодые твердят свое: развивал или не развивал производительные силы?

Но разве так уж редко наши обществоведы преподносили именно развитие производительных сил в качестве критерия прогресса человечества? Напрочь забывая о человеке — каждом и всех — как цели развития истории.

Оставив эту сложную проблему в стороне как давно решенную Марксом и Энгельсом, важно подчеркнуть другое: для критериев социального прогресса необходимо целостное основание, от которого и есть пошла история человечества. Без нахождения такого системного начала все рассуждения о прогрессе и регрессе не помогут решению этой общей задачи. Однако если относительно исходной «клеточки» политэкономической теории капиталистического способа производства нет сомнений, поскольку она недвусмысленно определена Марксом в «Капитале», то о начале материалистической теории истории в целом нет еще ясности среди философов и историков.

В период, когда рушатся устоявшиеся представления, пересматриваются ценности, само обращение к авторитетам прошлого с тайной надеждой на вразумление по поводу наших нынешних проблем выглядит безнадежным делом. Более перспективными начинают считаться прямые атаки на столпов общественно-научной мысли. В журнальных публикациях объектом суровой критики все чаще становится Маркс как первоисточник наших идейных заблуждений и житейских трудностей. В этом, наверное, ничего предосудительного нет, поскольку рождает столь необходимое нам ощущение гражданской свободы и интеллектуальной раскрепощенности. Многим этот этап просто необходим как предпосылка грядущих успехов в самостоятельной работе мысли. Но при этом нельзя не заметить, что огонь ведется сквозь прицел упрощенной, вульгаризованной теории исторического материализма, построенной но схемам «Краткого курса», которые и завели общество в пучину материального и духовного кризиса. «Теория, овладевшая массами», была проста и скучна и мало что объясняла из того, что происходило и действительности. Но Сталин все еще «с нами», когда Маркса представляют великим или малым утопистом, родоначальником неверной модели, из-за которой сто с лишним лет спустя в сталинских застенках погибали невинные люди.

Стоит, однако, обратиться к самому Марксу, перед которым в сороковые годы прошлого века встал актуальнейший вопрос о том, куда, собственно, идет человечество. Посмотрим, на какой методологической основе решался он Марксом и Энгельсом в той исторической действительности и носит ли ответ всеобщий характер, то есть годится ли для сегодняшнего мира.

Напомним, что в середине прошлого века передовые люди сознавали приближение всеобщей революции, призванной, по их убеждению, разрешить кризис цивилизации. Маркс и Энгельс готовили себя к сознательному участию в грядущем переломе истории и именно для итого бились над выявлением действительных законов развития человечества, дабы, борясь за прогресс в идее, не получить противоположный результат в реальности, как это постоянно случалось в истории еще задолго до Маркса. Иначе говоря, тогда перед Марксом и Энгельсом стояли те же вечные вопросы истории, что и перед нами сегодня. И для ответа на них надо было ухватить начало так, чтобы оно обеспечивало целостность и всеобщность выводов.

С чего начинает Маркс? Из всего многообразия отношений, опутывающих людей и определяющих их бытие, Маркс выделяет отношения человека (человечества) к миру («Экономическо-философские рукописи 1844 года»). Данное отношение есть начало истории на самом абстрактном уровне ее выявления. Вместе с тем оно столь просто, понятно, бесконечное число раз проявлялось в разных обличьях в истории, что осознается людьми и на уровне обыденного сознания. Иными словами, оно не нуждается в доказательстве, а это и требуется для начала исследования.

С отношений человека (человечества) к миру и надо начинать выявление критериев социального прогресса. Сразу обратим внимание на то, что взаимоотношения между миром и человеком — это сегодня самая общая проблема из всех проблем целостного и раздираемого противоречиями мира. Так что данное отношение, как бы ни звучало абстрактно, сразу же наполняемся вполне конкретным содержанием.

Но самое интересное для нас, что выделили Маркс и Энгельс: взаимодействуя с природой и самим собой, человечество на всех ступенях своего развития создавало как человечные, так и обесчеловеченные отношения. Так или иначе люди всегда это понимали и потому ставили перед собой задачу преодоления обесчеловеченности своей жизни, понимая ее, разумеется, по-разному в разные эпохи и в разных своих социальных слоях. Но суть при этом была все же одна: жизнь обесчеловечивалась, когда противоречила природному и общественному существованию и развитию человека (человечества), то есть переставала гармонировать с окружающей средой и природой человека как части этой среды.

В данном ключе социальный прогресс исходно предстает как реальная деятельность реальных людей в реальных условиях их жизни по преодолению обесчеловеченного отношения людей к природе и к себе подобным. Таково гуманистическое определение социального прогресса, которое изначально достаточно глубоко философски и дает возможность вывести его на новые и более конкретные определения.

Полезно вспомнить, что в этом же ключе Марксом дается также исходное определение социальной революции как протеста против обесчеловеченной жизни {К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 447). В массовом сознании смысл его существует как нежелание жить не по-человечески, как желание достойной жизни в человечном обществе и сохраненной природе.

Вместе с тем, переходя с одной ступени развития на другую, люди неизменно обнаруживали, что с развитием новых, человечных отношений постоянно «самовозрождаются» в новой форме и обесчеловеченные отношения. Нынешнее пребывание человечества на грани самоуничтожения вместе с природой служит наглядным тому свидетельством. Подобное, состояние не замкнуто в каких-то национальных, государственных или «общественно-системных» границах. Никто не исключен из экологических проблем, везде присутствует в той или иной мере кризис нравственности, существуют деспоты и доносчики, хамы и взяточники. Сегодня не только печать, но и широкие массы стремятся трезво оценить проблемы общества и широко открывают глаза на обесчеловеченные стороны нашей жизни. А отсюда и одна из формулировок коренных задач перестройки, которую дал еще февральский (1988 год) Пленум ЦК,— «очистить от всего бесчеловечного» идеалы и реальность социализма. И в этом — проявление социального прогресса нашего общества в период перестройки.

Но если и сейчас не удается избежать «самовозрождения» обесчеловеченных отношений к природе и самим себе, то законен вопрос: не проклятье ли это рода человеческого, когда «всякий прогресс в то же время означает и относительный регресс, когда благосостояние и развитие одних осуществляется ценой страданий и подавления других»? (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 68—69).

Такая постановка вопроса в нашем недавнем прошлом могла бы показаться неожиданной, непривычной, но сейчас наше общество ведет поиски причин именно такой — трагической — реализации социального прогресса в 30—50-е годы. Не устранив причин не только политических (в административно-командных формах управления обществом и как следствие в массовых репрессиях), но и социально-экономических, порождавших и поддерживающих именно такой стиль политического управления, не удастся ликвидировать материальную основу превращения людей в винтики, в механических угодливых исполнителей чужой воли, в безынициативных горе-работников, отлынивающих от труда, где только можно, в бездумных отравителей атмосферы, полей, лесов, а фактически и людей вместе с их потомством.

Есть ли что у Маркса на этот счет? Есть, и отнюдь не мимоходом затронуто. Классики не только констатировали, но и анализировали источники постоянного возрождения и противоборства между человечной и обесчеловеченной сторонами жизни. Подходят ли их решения нам, людям конца XX века?

Чтобы ответить, надо знать Маркса не в том виде, в каком он дошел до нас через учебные аудитории,— низведенным до уровня семинариста, упростившего все и вся. Тяжелым наследием сталинщины стало не только лишение нескольких поколений наших соотечественников философского наследия Соловьева или Бердяева, но и косвенное отлучение нас от философии (Здесь надо было «философии Маркса», но редакция «сократила» — В. Ш.). И вот уже нынешнее поколение убеждено, будто Марксу не было дела до отдельного человека, что оперировал он только классами, боготворил насилие и вообще виноват в наших бедах — убеждено, не читая, не изучая Маркса! Оклеветанный и опошленный догматиками и невеждами, Маркс нам все же более современен, чем мы подозреваем.

В чем же Маркс и Энгельс видели источники обесчеловечения жизни, то есть причины того, что снова мучает и наших современников? В устарелых формах собственности? Да, и в них, но не в качестве первопричины, ибо они искали причину и этой причины. Они шли глубже, в анатомию гражданского общества, и частная собственность была для них сама следствием иных отношений, без преобразования которых люди обречены на повторение порочного цикла.

Ликвидацию частной собственности и эксплуатации человека человеком, которую любой начитанный школьник считает главной задачей социалистической революции, Маркс полагал лишь началом движения, вовсе не исчерпывающим главной цели революции. Еще в 1844 году он прозорливо заметил, что движение «через отрицание частной собственности…», которое начинается с частной собственности, еще не приводит к цели, поскольку на самом деле и тогда «отчуждение человеческой жизни остается в силе и даже оказывается тем большим отчуждением, чем больше его сознают как отчуждение…» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 135—136). Разве не относятся эти слова к целому этапу истории нашей страны, итогом которого стало сегодняшнее разочарование? А между тем, Маркс тогда еще писал, делая вывод из приведенных выше слов, что движение к коммунизму (в 40-е годы прошлого века он не выделял социализм в отдельный этап) «будет проделывать в действительности весьма трудный и длительный процесс» (там же, стр. 136).

Но все же почему он считал, что революция не может свестись к уничтожению частной собственности? Да потому, что сама частная собственность есть следствие отчужденного характера труда. Из эпохи в эпоху прогресс шел через нарастание разделения труда и утверждения господства товарно-денежного обмена продуктами разделенного труда. Все более приобретая общественный характер, когда никто в обществе уже не может сказать «это произвел я один», труд, сохраняя для отдельного индивида тяжесть и непосильность, не является для значительной массы трудящихся источником их индивидуального развития. Между тем каждому для сохранения индивидуального существования в условиях господства товарно-денежных отношений необходимы именно деньги. Деньги дают средства для жизни, уважение со стороны людей, власть, возможности наилучшего образования, путешествий по свету и так далее. В таких условиях обесчеловеченность зиждется на труде, к которому человек либо равнодушен, либо бежит от него, как от чумы (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 91); на отчуждении трудящегося от условий и продуктов труда, которые на правах частной собственности принадлежат нетрудящемуся (и через деньги обеспечивают последнему существование и развитие); на отчуждении трудящегося от общества, которое развивается за счет отдельного индивида; на отчуждении человека в процессе общения (в силу замены интереса к индивиду интересом к его деньгам, выгоде, пользе, превращения индивида из цели в средство); на отчуждении трудящегося от управления обществом через отчуждение его от государства (люди разделены на управляющих и управляемых); и, наконец, на отчуждении трудящегося от духовной жизни (в силу отсутствия, например, свободного времени или из-за нетворческого характера того или иного общественно необходимого труда, и так далее).

Конкретное выражение отчужденного труда, естественно, различно в капиталистическом обществе середины прошлого века и в обществе конца XX века. Но, думаю, не по этой причине наша обществоведческая литература долго не замечала эту основу экономического, социального и политического учения Маркса, пока мы напрямую не столкнулись с ситуацией, когда одни люди предпочитают ничегонеделание на своем рабочем месте, а другие выбирают жизнь на нетрудовые деньги, добытые взяткой, вымогательством, прямым грабежом и убийством. А дело здесь в том, что для многих людей радость и наслаждение жизнью все еще находятся вне сферы труда. Многие трудятся ради денег, чтобы обеспечить свое существование и развитие, чтобы насладиться жизнью вне и после труда. Винить их за это бессмысленно, поскольку сам процесс труда, хотя и обеспечивает существование через зарплату, но не развивает человека. Более того, отнимает у него физические и духовные силы, необходимые ему для развития. А это и есть один из признаков отчужденного характера труда. Надо говорить и об отчуждении рабочего и крестьянина от продуктов своего труда, поскольку долгие годы колхозник ничего не получал на трудодни, хотя и производил общественно необходимый продукт, а рабочий и сегодня, как правило, не может прямо воспользоваться продуктом своего труда хотя бы через заводской магазин, да и все реже находит его в государственной торговле (Я писала статью в 1990 году, когда полки магазинов были пустыми! — В. Ш.).

Сохранение отчужденного характера труда при наличии товарно-денежных форм обмена и есть один из существеннейших материальных источников самовозрождения отношений частной собственности — будь то в скрытой от глаз сфере теневой экономики или у всех на виду в государственной сфере со стороны коррумпированной части чиновничества. Владение условиями труда — фондами, правом разрешать или запрещать кооперативы и индивидуальную трудовую деятельность и так далее — есть объективное условие для взяточничества и вымогательства. А что это, как не жизнь за счет труда другого человека, то есть самая элементарная эксплуатация, основанная на превращении государственной собственности в свою, частную собственность? И от Верховного Совета уже не зависит принять ее или нет, ибо она есть, уже давно существует в нашем родном социалистическом обществе. Это если смотреть теоретически грамотно правде в глаза.

Отчужденность труда не преодолеть ни административно-командным постановлением, ни одним лишь демократическим изменением современных форм собственности. Как невозможно отменить тем же манером товарно-денежный характер обмена, чему свидетельство вся наша более чем семидесятилетняя история. Пока в обществе еще существует труд объективно неинтересный, будут и люди, которым субъективно интересней заниматься фарцовкой или проституцией. А попытки перевоспитания отлынивающих от труда через навязывание им в колониях и тюрьмах самого тяжелого и непрестижного труда не может не дать обратного эффекта.

Снятие отчужденного характера труда и есть основной путь преодоления обесчеловеченной жизни, а тем самым и существенный критерий социального прогресса в современном мире. Движение в этом прогрессивном направлении требует времени, создания и внедрения новых производительных сил, освобождающих человека от труда, его не развивающего физически или духовно, требует целенаправленного перехода к человечным формам общения внутри трудовых коллективов, дабы психологически не лишать трудящегося сил прямо на работе. Нужна новая организация труда и многое другое. Иными словами, необходима целая система мер не только по изменению форм собственности, но и по преодолению всех сторон отчужденного характера труда. И здесь надо суметь уловить те процессы, которые уже реально идут или намечаются в недрах гражданского общества в поисках человечной жизни. Уверена, что волна забастовок имеет одним из источников стихийное или сознательное стремление в равной мере для всех трудящихся преодолеть отчужденный характер труда (в отличие от равного освобождения от эксплуатации и равного отношения к общественной собственности, что было задачей предшествовавшего этапа революции), а не простую «зависть» к высоким заработкам вне государственного сектора.

С отчужденным характером труда — через целую цепочку детерминационных связей — необходимо увязать возможность и опасность возникновения деспотических форм правления на начальном этапе движения к обществу будущего, пока не ставшему действительным, подлинным. Во всяком случае, Маркс уже нащупывал эту связь, когда характеризовал современные ему течения коммунизма, но об этом чуть ниже. Полагаю, что одним из источников сталинщины явилось объективное противоречие между изначальным ожиданием трудящимися быстрого преодоления отчужденного характера труда и его неодоленности в реальной жизни 30–40–50-х годов. Трудовой энтузиазм во имя светлого будущего, удалявшегося во все более невидимые дали, не мог быть вечным. С другой стороны, труд, противостоявший человеку в виде внешней необходимости, требовал в обществе механизмов принуждения. При капитализме эту функцию выполняет экономическое принуждение. Сталин прибег к внеэкономическому принуждению, не только не сняв отчуждения, но еще больше его углубив и расширив. Живучий парадокс состоит в том, что людям, выполняющим тяжелую работу, жизнь кажется легче, когда их принуждают «заниматься нелюбимым делом», чем если они идут на это по доброй воле, в силу, например, общественной необходимости. Отсюда тоска иного труженика по «добрым сталинским временам», когда и дисциплина была и вообще «был порядок». Обесчеловеченность жизни принята в данном случае за данность и не вызывает протеста. А это и есть застой.

Сохранение отчужденного труда до наших дней может к тому же быть рассмотрено как один из источников падения престижа труда и трудового образа жизни у части подрастающего поколения. Более грамотная и личностно более развитая, чем их деды; имеющая возможность существовать за счет труда родителей гораздо более длительное время, чем их предки; получающая в школе трудовые навыки вовсе не в самых интересных, развивающихся отраслях производства, просто не существующих на селе или в маленьком городе,— часть этой молодежи «протестует» против обесчеловечения своей жизни ростом преступности, рэкетом и другими видами уголовщины. Кстати, не иначе было и в середине XIX века, когда в молодежной рабочей среде росли преступления против богатых. Нарастание негативного отношения к труду — также источник застоя.

Нам, пережившим сталинщину и всеми помыслами нацеленным против повторения ужасов той формы правления, конечно, не легче от того. что Маркс уже в 1844 году предвидел появление деспотической формы правления в политическом движении к светлому будущему. Но остановиться подробней на этом месте его работы стоит, поскольку оно дает пищу для размышлений о путях социального прогресса и в наши дни.

В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс анализирует идейные течения современного ему коммунизма и из них выводит три формы движения. Первая форма — коммунизм уравнительный, порожденный завистью. Здесь «непосредственное физическое обладание представляется ему единственной целью жизни и существования; категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей; отношение частной собственности остается отношением всего общества к миру вещей; наконец, это движение, стремящееся противопоставить частной собственности всеобщую частную собственность…» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 114). Грубый коммунизм повсюду отрицает личность человека, абстрагируется от таланта и как завершение зависти, исходит из представления о некоем минимуме, «из возврата к неестественной… простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее» (там же, стр. 115). Нетрудно уловить за этой характеристикой определенные черты нашего прошлого в 30-е годы. Однако идеи грубого, уравнительного, казарменного коммунизма распространены и сейчас в самых разных слоях общества. Они живы, например, в потоке писем с требованием одинаковой для всех пенсии («живем же мы на нее!»), в постулате, согласно которому «быть талантливым нескромно», в душераздирающей зависти к ближнему своему из-за дубленки, видеомагнитофона или чего другого — вещного либо духовного. Старшее поколение советских людей и сегодня нередко с удовлетворением вспоминает о 30–40-х годах, что «в те времена все были одинаково бедны и никто особо не выделялся». Отсутствие вещного богатства осталось в памяти как воплощение принципов социальной справедливости, претворенных для большинства людей в жизнь. Полагаю, что такая установка на социализм была массовой в 30-е годы, была одним из источников массового энтузиазма молодых людей, строящих новое общество. Нельзя забывать, что идея уравнительного равенства есть вековая мечта угнетенной части человечества, и упрекать людей за такие иллюзии — дело зряшное, ибо за ними — идея обеспечения условий жизни на земле, гарантия существования. Но… не развития. Тупики такой тенденции людям еще предстоит осознать в полную меру. Этим установкам импонировала также «личная скромность вождя», которая была легендой, умело созданной для народа и прикрывавшей преступления. Идея уравнительного казарменного коммунизма кровавыми методами воплощалась в жизнь и в Китае в период «культурной революции», в Кампучии, в Румынии…

«Таким образом,— заключает Маркс,— первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности…». Естественно, что такая линия социального прогресса не может не порождать обесчеловеченного отношения к окружающему миру.

Вторая форма движения к лучшему будущему характеризуется Марксом как коммунизм «еще политического характера, демократический или деспотический; …все еще находящийся под влиянием частной собственности, т. е. отчуждения человека» (там же, стр. 116). И в демократическом, и в деспотическом вариантах коммунизм на этом этапе «уже мыслит себя… как уничтожение человеческого самоотчуждения; но так как он… не постиг еще человеческой природы потребности, то он тоже еще находится в плену у частной собственности и заражен ею»,— отмечает Маркс там же.

Увы, на этом Маркс обрывает определение коммунизма как политического движения, но за его скупыми характеристиками нетрудно предугадать направление мысли о двух формах политического этапа движения к коммунизму — демократической и деспотической. Обе политические формы при всех отличиях сходны в том, что при них еще не устранены условия возрождения частной собственности, так как не ликвидирован в полной мере отчужденный характер труда, отчуждение человека от человека, то есть имеет место обесчеловечение их жизни. Да и сами потребности людей в определенной мере тоже обесчеловечены, хотя и вбирают в себя и действительно человеческие их разновидности. Их противоборство проходит внутри и вовне каждого и всех людей, индивида и общества. В силу этого люди и продолжают оставаться в плену идеи частной собственности — в представлениях о своих потребностях, в понимании человеческого образа жизни, в реализации своих прав и обязанностей по отношению к обществу и отдельному человеку. Эта стадия — тоже еще незрелый, недействительный коммунизм, многие черты которого характеризуют современное состояние общества.

В современных условиях демократизации советского общества, когда движение по пути к «царству свободы» еще не может не носить политического характера (хотя и не только политического!), необходимо трезвое видение и гласное обсуждение всех проблем и направлений, а также реальных сроков ликвидации всех сторон отчужденного труда. В противном случае новые иллюзии станут неизбежным источником новых разочарований и, как следствие,— ожидание правления авторитетного вождя, от которого ждут чуда, при бегстве от труда одних и стремлении жить на нетрудовые доходы — других. А это и есть тупик, более того — движение вспять.

Третья форма движения к обществу будущего по Марксу — это действительное, «положительное упразднение частной собственности — этого самоотчуждения человека», это «подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 116). К этому человечному обществу, снявшему отчужденный характер труда, человечеству еще предстоит прийти. Однако важно понять, существовала ли уже в действительности — в прошлом и настоящем, еще не торжествуя,— и эта линия движения. Во всяком случае, классики искали ее проявления и в первых объединениях коммунистических ремесленников, открывающих новые человеческие формы общения, и в организациях I Интернационала, то есть не только в идее, но и в действительности. И перед нами сегодня в ходе перестройки, видимо, важно не пропустить все то, что уже вчера и сегодня, пусть робко или недостаточно оформлено, но тем не менее реально и неизбывно существует в жизни как действительное упразднение самоотчуждения человека и, вопреки искажениям формы власти, существовало также и в самые трудные наши годы, питая веру, надежду и энтузиазм масс.

Поскольку идея, будто коммунистический способ производства не может родиться в недрах буржуазного строя, ибо, мол, подчиняется иным законам исторического развития, чем вся предыдущая история, никогда не принадлежала Марксу и, более того, противоречит его концепции материалистического понимания истории, то нам важно не пропустить, а всемерно лелеять и поддерживать ту всемирную общечеловеческую линию социального прогресса, которая ведет к человечным отношениям людей к природе и людей к людям.

Если непредубежденно взглянуть на сегодняшний мир, то мы найдем в самых разных странах и человечную жизнь, строящуюся на гуманных отношениях. За этой жизнью — будущее.