# Наш юный друг

Вальтраут Фрицевна Шелике

## Наш юный друг

Вальтраут Фрицевна Шелике. Доцент Киргизского государственного университета. «Подросток и его друзья». 1970.


Однажды старательный отличник шестого класса, не замеченный ни в одной проделке, попросил учительницу английского языка разрешить ему перейти в параллельную языковую группу.

— Почему? — удивилась она.

— Потому что я хочу знать язык.

Класс замер. Учительница, вся сжавшись, как от удара, крикнула громко и зло:

— Уходи!

Она любила этого вежливого, воспитанного мальчика, даже гордилась им. Но сейчас слезы, обыкновенные женские слезы залили глаза, и она изо всех сил старалась не дать им закапать.

Мальчик остолбенело остался стоять за партой.

— Уходи! Немедленно! — еще раз крикнула учительница.— И можешь переходить куда тебе угодно.

И он ушел, ничего не понимая. А потом, во время переменки, неожиданно обнаружил, что стал для мальчишек героем скандальной хроники, а для девчонок — злым обидчиком бедной учительницы.

— Ну что я такого сделал? Я ведь просто объяснил причину. Лидия Гавриловна спросила, а я ответил. За что же меня выгнали из класса? Ну за что? — растерянно и недоуменно спрашивал он дома своих родителей.

— И что же ты сделал, когда Лидия Гавриловна попросила тебя выйти? — нахмурился отец.

— Как что? Я ушел из класса и пошел в группу Клавдии Ивановны.

— А попросить извинения ты не догадался? — спросила мать.

— За что?! Я же сказал правду.

— Верно, правду. Но как сказал? И где? Нет греха в том, что ты попросил перевести тебя в другую группу. Но ошибка твоя в том, что ты не смог найти ни подходящего времени, ни места, ни даже доводов. Вот и получилось, что ты не правду сказал, а человека обидел.

Младший хлопал глазами, из которых теперь уже капали слезы.

Однако, если бы не было погрешностей формы, существо-то дела осталось бы все равно. Драмы, подобные этой, случаются, если взрослые воспринимают свое старшинство как навеки данную привилегию быть вне сомнений.

Но давайте подумаем. Каждый из нас хочет, чтобы дети выросли мыслящими людьми, активными в общественной жизни, храбрыми борцами за истину и справедливость. Книги, кино, школа учат именно этому. И все-таки есть на свете люди вялые, скучные, безразличные. Ходят они по земле и заставляют педагогов искать ошибки, совершенные при осуществлении благих намерений.

Вернемся же в класс и поглядим, что делается там. Я читаю об опыте учителей одной мурманской школы: ученики и учителя проводят хронометраж на уроках, и обеим сторонам, подчеркиваю — обеим, оказалось, есть что сказать друг другу. А выпускники одного пединститута дают клятву: «Клянусь, что буду разрешать моим ученикам критиковать меня».

Уверен, не только мы воспитываем детей, но, бывает, и дети — нас, и нам не следует быть «трудновоспитуемыми». В противном случае сломаем, задушим, убьем активность реакции, а потом будем удивляться — откуда такая беспомощность? Смотрим на ребенка как на заведомо подчиненного. Нам можно все, ему же — ни-ни.

Есть еще одна опасность. Уставший от необходимости беспрекословного подчинения, оскорбленный неуважением к его личности, подросток может попасть в ситуацию, когда он станет рваться из семьи и школы в круг людей, его понимающих и принимающих. Хорошо, если, выбирая, направо пойти или налево, наш Иван-царевич нападет на верных друзей — чуткого учителя, мудрого соседа или умную книгу. А если его пригреет хулиган? Которому можно все рассказать? Который еще больше позволит, чем сам себе разрешаешь? Не станет ли наш Иванушка и самостоятельным, и храбрым, но… Соловьем-Разбойником, горем общества?

В трудную пору «линьки», когда старая детская шкурка сползает болезненно, а новая, взрослая, еще так тонка, человеческий детеныш больше всего нуждается в дружбе.

Но дружба предполагает такое общение, при котором люди взаимно обогащают друг друга. Нет ли в понимании взрослыми дружбы с их собственными детьми снисходительного чувства превосходства над любимым младшим существом? Мы согласны, чтобы маленький друг нам подражал, нам внимал. Но может ли он нам сделать замечание? Выразить несогласие? Вопрос не из простых. Попробуем ответить на него предельно правдиво.

Самое махонькое создание, начинающее мыслить, нуждается в праве на собственное мнение. Нет в жизни детей периода, который оправдал бы понимание родительского авторитета как инструмента подавления личности в ребенке.

А коли так, мы вправе потребовать от старшего и быстроты реакции, и глубокого раздумья в каждой, даже неожиданной ситуации.

…У нас в стране чтут детей — и это всегда бросается в глаза иностранцу. Отец советуется с сынишкой, куда им вместе пойти в воскресенье, пожилая женщина уступает в автобусе место четырехлетнему непоседе: «Садись, голубчик, а то тебя затолкают». Буфетчица, уже закрывшая киоск, поспешно греет чай посиневшему от чрезмерного купания чужому мальчишке. Мы любим детей, и поэтому нам особенно горько, больно, когда сын или дочь вдруг начинает грубить своим родителям, не зная, как иначе отстаивать свои суждения.

Ребенок, знающий, что к его мнению прислушиваются, испытавший гордое чувство удовлетворения от серьезного отношения старших к его мыслям, сам учится уважать в других людях их взгляды на вещи. Правильно воспитанный ребенок, даже очень огорченный, всегда найдет для выражения своего несогласия с матерью или отцом тактичную форму.

Можно проповедовать самые высокие нормы нравственности, учить ребенка на всех великих примерах прошлого и сводить на нет уже достигнутое неумением уважать в ребенке личность, в обыденной жизни помогать становлению самостоятельности. Повседневность — вот сфера, в которой мы творим нашу педагогику, исходя при этом из страстного желания, чтобы дети были лучше нас. Но разве мы хотим при этом быть хуже своих детей?